Сергей подивился познаниям ненормативной лексики у этого юного создания.

– Гудрун, кто научил тебя так выражаться? Неужто ты это изучала в университете Санкт-Петербурга?

Она засмеялась.

– Нет, я изучала это еще в Норвегии. У нас был семинар по русским матерным выражениям, и я его с удовольствием посещала.

Сергей решил не продолжать разговор на эту тему. Они немного погуляли в парке перед общежитием и полюбовались Рождественской елкой. Анциферов был еще очень слаб. Гудрун уложила его в кровать и просидела у его постели весь день до самого вечера. Так прошло четыре дня, и Сергею стало казаться, что все самое страшное уже позади.

К сожалению, его надежды не оправдались. На пятый день после встречи с таинственным Марком у Анциферова наступило сильное ухудшение состояния. Он потерял сознание во время завтрака. Придя в себя, он некоторое время не мог говорить. Он слышал, о чем его спрашивают, но язык не слушался, и речь была практически бессвязной. Сергея снова отвезли в больницу.

Только в больнице через несколько часов нормальная речь вернулась к нему.

Гудрун поразилась, как изменился за это время Сергей, но постаралась не подавать виду, чтобы еще больше не расстраивать его.

Единственной положительной новостью для Анциферова было предоставление ему политического убежища в Норвегии в связи с присвоением ему статуса беженца.

Когда Гудрун сообщила ему об этом, у нее на глазах были слезы счастья.

Сергей воспринял эту новость спокойно. Он посмотрел с грустной улыбкой на девушку и произнёс:

– Ну что ж, хоть умру на норвежской земле.

Гудрун бросилась ему на грудь и зарыдала.

– Пожалуйста, не умирай! Мы тебя вылечим. Только не умирай!

Он вздохнул. Говорить было тяжело.

– Да я в общем-то сам умирать не собираюсь, но теперь, похоже, от меня ничего не зависит. На все воля Божья.

В связи с тем, что Сергею предоставили статус беженца в Норвегии, у него автоматически решился вопрос с медицинской страховкой. Теперь о процедурах в больнице можно было не волноваться. Врачи второй день пытались понять, чем его отравили, но пока все анализы были негативными.

На следующий день состояние Сергея еще больше ухудшилось. Проснувшись утром, он лежал в состоянии, чем-то похожем на анабиоз, и только к обеду сознание на некоторое время вернулось к нему. Гудрун всю ночь просидела у его постели и отлучалась лишь на короткое время, чтобы сходить в туалет или покушать.

Он открыл глаза и увидел сидящую рядом девушку.

– Гудрун, - тихо позвал ее Сергей, - я хочу, чтобы ты связалась с моей женой и дочерью. Может быть, они уже не успеют приехать ко мне до того, как я отдам концы, но, может, я все-таки доживу до того, чтобы попросить у них прощения за то, что все это затеял. Пожалуйста, свяжись с ними, они должны жить в городе Трабзон... Ольга и Ирина Анциферовы...

Потом он замолчал. Было видно, что каждое слово дается ему с огромным трудом.

Во второй половине дня в палату к Сергею зашел директор клиники, профессор Бьйорн Кристенсен. Это был очень пожилой и видавший виды норвежец. Осмотрев Анциферова, он попросил его открыть рот.

Сергей не понял, но Гудрун перевела: "Открой рот".

Увидев белый налет на деснах, профессор сразу все понял. Он вышел из палаты, и через десять минут у Сергея уже начали брать анализы на наличие радиоактивных веществ в организме.

Пробы отослали воздушной почтой в Осло, где была экспресс-лаборатория, в которой при необходимости такие анализы делали в течение суток.

Когда Сергея привезли обратно, ему стало немного лучше.

Он попытался улыбнуться Гудрун.

– Ты неважно выглядишь, милая. Тебе хорошо бы пойти поспать. Бери пример с меня.

У бедной девушки уже не было сил плакать, она смущенно улыбнулась Сергею и легла на кровать рядом с ним, положив голову на подушку рядом с его головой. Они пролежали так несколько часов. В какой-то момент он приподнялся и сказал:

– Гудрун, я не знаю, сколько часов или дней мне еще осталось, но я хочу сделать заявление для полиции. Я ведь не для того сюда пробрался, чтобы быть похороненным в норвежской земле. Пожалуйста, запиши все, что я сейчас скажу, на диктофон или камеру и передай полиции, когда меня не станет.

Девушка встала с кровати и принесла цифровую видеокамеру Panasoniс.

Сергей попытался сесть на кровати. Он начал кашлять, сплевывая кровью на одеяло.

Набрав в легкие побольше воздуха, он заговорил.

– Мне уже практически крышка, и мне больше нечего бояться, кроме страшного суда на небесах. ФСБшные крысы по приказу с самого верха смогли найти и смертельно отравить меня. Я прощаю своих убийц. Бог им судья. Неизвестно, что будет с вами самими, с теми, кто согласился продать свою совесть, купив лицензию на убийство инакомыслящих. Знайте, однако, что нас не так мало, как вы думаете... Вы... Вы... сознательно уничтожаете и запугиваете собственный народ, и поверьте, он вам этого никогда не простит. Он прозреет, даст Бог.... И многие из лизоблюдов и холуев поплатятся за это. Истинно говорю вам. Сегодняшние иконы для полудурков станут позором и кровавым бельмом всей нации на долгие времена...