С помощью Ходасевича удается что-то разжечь. Единственная польза от его стихов. Как, в общем-то, наверное, и от любых других. Истеричной мамашей трясусь над пламенем, аккуратно и боязливо, не дыша, подбрасываю шишки, сухую хвою и мелкие ветки. Через некоторое время даже удается вскипятить воду и, обжигаясь, начать отогреваться. Мне плохо, мне просто плохо. Снова. Только теперь и в этом нет остроты, теперь и это не кажется правдой. Будто привычка, что-то обыденное, рутинное, не требующее и не стоящее внимания. Может, даже выдуманное - поза, соответствующая инструкции, образцу. Но, может, лучше так - сидя на каремате, укутавшись в сырой спальник и стараясь не сжечь теплую одежду в попытке ее просушить? Ну, может... если только это правда... Есть ли здесь разница... разница в положениях?..

Хворост шипел, с тихим, чуть слышным свистом высвобождая влагу. Хотя, это ведь огонь, жар ее высвобождал...

Мне каким-то чудом удалось сохранить пламя примерно до обеда. Потом дождь в очередной раз вернулся. Сначала я, прячась в палатке, собирал вещи, но на это не могло уйти много времени, и вскоре пришлось просто ждать, что будет дальше.

Вечером стало лишь только моросить. Я взгромоздил на спину свой дом, осмотрел приютивший меня берег, оставшееся от меня пятно примятой травы и побрел в деревню вверх по реке, все же немного попадая под ее сонные в своем извечном спокойствии чары.

Калитка была не заперта. Небольшой курятник, брошенное, кажется, зимовье, сложенная из всего подряд крохотная баня с покосившейся трубой и скромный старый дом.

Дима сидел на крыльце, раскачиваясь на стуле, закинув одну ногу на перила. Из-под кепки торчали скрывающие уши путанные угольные волосы. Он достал из кармана кофты сигареты и медленно закурил. На нем были все те же джинсы, ноги обуты в старые со сломанными задниками кеды, теперь уже больше похожие на тапочки. В руках покоилась пивная банка. Мы пожали друг другу руки. Я бросил рюкзак и сел на табурет. Дима посмотрел на меня, кажется, даже радостно, но как-то уж больно издалека.

– Как я эту баню строил, это цирк был.
– он отхлебнул и указал в ее сторону.
– Старая погнил'а совсем, я ее раздербанил, а из более-менее живого и остатков сарая сложил эту. А все равно жаркая вышла, хех... Пойдем.

Дима встал, сделал последнюю затяжку, бросил окурок в консервную банку и, почесывая сильно заросшую щеку, спустился с крыльца.

– Зимовьё к лету сделаю и туда с женой и дочкой съедем.

Я заглянул внутрь через пустую оконную раму: в толще серой пыли стояла мебель, будто еще вчера служившая хозяевам: стол, один стул отодвинут, а второй - лежит перевернутым напротив. На стене рядом со шкафом даже висит пара фотографий и старый отрывной календарь. Похоже на декорации военных действий или на следы недавней ссоры - вся эта обвалившаяся штукатурка, паутина, затихшее сердце-печь...

– У меня одноклассник был.
– заулыбался Дима.
– Случилось ему однажды влюбиться насмерть - прямо сплошные страдания. И вот бросал он как-то раз камешки в окно этой самой своей любви, как в кино... бросал, бросал и разбил стекло на хрен!.. И вот тут начались настоящие страдания...
– и усмехнулся сам себе.

Мы вошли в баню. В голову ударил затхлый сырой воздух. Темно настолько, что я вообще ничего не вижу. Только слышно, как Дима возится с печкой. Вспыхнула спичка, запахло серой и дымом, горящими газетой и корой. Похрустывая, занялись дрова.

Уличная свежесть теперь ощущалась ярче. Дима снова курил, наблюдая за тем, как идущего из трубы дыма становится больше.

– Мне тут приснился сон, будто я иду ночью под ЛЭП в сторону дома. Темнота такая, что даже луны не видно - чернющая. Я иду медленно, ногой нашаривая дорогу, но вскоре мне становится настолько жутко и страшно, что я не могу уже больше ни шагу сделать и просто ложусь в траву у обочины, думаю - переночую, а утром доберусь. И не слышно ничего вокруг, кроме шума деревьев и ветра, он прямо порывами такими бьет, кружит, с каждым разом будто сильнее, будто сейчас сорвет с земли кожу и меня вместе с ней. И вот я лег, а уснуть не могу - страшно, холодно, в траву кутаюсь, якобы это меня спасет. И все же решаю идти дальше, пытаюсь вернуться на дорогу, а найти ее не могу, все ползаю в ужасе, руками хватаюсь, щупаю, но кажется, что только отдаляюсь, что вообще ничего не найти, нет ее. И ощущение не покидает, мысль, что нужно просто глаза открыть, но ведь они открыты... И просыпаюсь, так ничего и не найдя... Банальщина, а забыть не могу, представляешь?

Он допивает, глубоко затягивается и, пустив огромную тучу дыма, на этот раз бросает окурок в опустевшую банку.

– Пойдем в дом.

Мы поднимаемся по скрипучим ступеням. Дима с порога орет:

– Маманя, Надя, ставьте чайник, едет ревизор!
– и вот тут мне становится стыдно.

Первой в коридор выбегает дочурка, ловко хлопая топотуньками.

– Привет!
– говорит.

– Привет! Тебя как зовут?

– Надя Дмитлина! А тибя?

– Как маму? А меня - Андрей.
– улыбаюсь я.
– тебе сколько годиков?

– Кли!
– и убегает.

Выходит жена - высокая, длинноволосая, с серьезным и слегка недоверчивым взглядом.

– Ты чего не предупредил-то?
– тихо говорит она Диме.

– Да перестань...

– Извините, что я так ворвался, просто погода меня совсем выгнала... меня Андрей зовут.
– бормочу я и протягиваю, как дурак, руку.

– Ничего страшного. Надя.
– отвечает она и жмет мою ладонь, после чего начинает заниматься столом.

На ходу поправляя прическу, выбегает мама.