Могла бы не напоминать! Календарик на первый год новой, самаритянской эры и так стоит перед глазами, как впечатанный.

Произнес про себя: «Фазан сидит где знать желает охотник…» Каждый? В самом деле, пугающее совпадение.

Незваные мурашки пробежали по спине от левого плеча к правому.

– Ты чего дрожишь?

– Я не дрожу, я думаю.

– О чем?

– Неужели так будет? – Чтобы лучше мечталось, я закрыл глаза. – Неужели скоро ничего тайного не останется? Одно явное. И… не мы, конечно, но, допустим, наши дети уже смогут по внешнему виду преступника легко восстановить картину преступления? Определить степень вины.

– Ну, наши-то вряд ли, – усомнилась Маришка, и я мысленно похвалил себя за то, что так ловко увел разговор в сторону от мрачной темы. – Вот Пашкины… У них что-то такое должно быть в генах по определению заложено.

Я усмехнулся, вспомнив, как «наш человек в милиции» уже и трубку к уху поднести не может без помощи секретарши, и поделился соображениями:

– Он, кстати, сильно продвинулся в этом плане. В смысле будущих детей.

– Не он один… – загадочно произнесла Маришка. И повторила, наверное, для тупых: – Не он один…

– То есть? – Я почувствовал себя тупым в квадрате. В эдаком двумерном, приплюснутом кубе.

– Через неделю спроси, – посоветовала она, чем ввергла меня в состояние окончательного недоумения.

– А… – открыл рот я.

Но Маришка уже перегнулась через край кровати, отыскивая тапочки…

Очередное воспоминание подкараулило меня, когда я, склонившись над раковиной в ванной, разглядывал себя в зеркало. И застигло врасплох: с бритвой в правой руке и с перемазанным белой пеной подбородком.

Такое уже было, вспомнил я. Давно. Не на заре, как это принято говорить, наших отношений, но и немногим позже. Скажем, в первые минуты после рассвета.

Маришка тогда тоже проснулась в слезах. И не одна… Мы проснулись посреди ночи оба – не сговариваясь, одновременно, с одинаковыми мокрыми полосками на щеках. Именно этот случай имела в виду Маришка, когда пару дней назад сказала, что не помнит, чтобы я плакал раньше. Кроме одного раза…

Мы лежали рядом в темноте и спрашивали друг друга. Ты чего? А ты чего? Ну ладно, сдалась первой Маришка, мне вдруг стало так страшно, оттого что…

Оказалось, даже полная тоскливой нежности мысль, проникшая в наши сны, была одна на двоих. Пессимистическая установка на неудачу. Вдолбленная уверенность, что за все в жизни надо платить. Желательно заранее. А в идеале – только платить, и ничего не требовать взамен.

В общем, оба мы опасались, что ТАК ХОРОШО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ДОЛГО!

Однако ведь смогло…

Я ободряюще улыбнулся отражению в зеркале, такая у него была глуповатая растерянная физиономия. Мой двойник ответно дернул щекой и вскрикнул от слабой, но неожиданной боли. Слишком уж острые стали выпускать бритвы; моргнешь не вовремя – останешься без уха!

Одинокая красная капелька лениво выглянула из свежего пореза, коротко разбежалась вниз по щеке и плюхнулась точно в сток раковины. Кап!

Я поморщился и закончил бритье, не отвлекаясь на посторонние мысли.

В четверг, на обратном пути после утомительной «покаянной» поездки к Маришке на работу, мы попросили Пашку притормозить у ближайшего к дому супермаркета. Пашка с радостью притормозил и начал посапывать, уронив многострадальную голову на баранку, раньше чем мы успели выйти из машины. Сказывалась бессонная ночь, выпитое «Клинское» и прочие мероприятия.

Из магазина мы вышли спинами вперед, невидимые из-за горы пакетов с продуктами. Наверное, кому-нибудь со стороны могло бы показаться, что мы таким образом готовимся пережить длительную осаду. На самом деле, примерно так оно и было.

На работе Маришке дали две недели отдыха, причем с сохранением содержания. Впрочем, насчет сохранения я не вполне уверен, может, он просто «спаси и сохрани» бормотал, Геннадий свет Андреевич, только очень неразборчиво. Он бы и на месяц ее отпустил без вопросов, их не по фигуре пугливый директор. Хорошо еще, в обморок не грохнулся, когда Маришка решительным жестом швырнула на стол свое сомбреро. А то откачивай его потом. На такую тушу нашатыря нужно, как минимум, пол-литра.

Фрайденталь, когда его отыскали, оказался смелее. Даже пошутил невесело: «Жаль, я-то думал, вы – русалка…»

В общем, общаться после такого ни с кем не хотелось, особенно Маришке. Даже с незнакомым человеком. Даже в очереди за хлебом. Не за себя неспокойно – за окружающих. Мало ли… Не хотелось заражать кого попало непонятно чем. Не станешь же по улице таскаться в марлевой повязке. Да и поможет ли?

Так что все время со второй половины четверга по воскресный полдень я никаких личных контактов ни с кем не имел. Кроме, разумеется, Маришки, с которой мы и так в одной лодке. «Инфекция к инфекции», как тактично выразилась она.