Маришка зажмурилась, взглянув на краешек солнца за моим плечом, и ничего не ответила.

– Можно? – как дурак повторил я.

Она снова не ответила, только выше подняла подбородок и плотнее сомкнула веки.

Я поспешно наклонился к ней, не дожидаясь нового: «Ну, слава Богу! Я уж боялась…»

Губы у нее были влажные и прохладные. Она двигала ими как рыбка, выброшенная на берег. Я старался попадать в такт.

«Неужели? – недоумевал я каким-то крошечным участочком мозга, сохраняющим способность к рассуждениям даже в самый упоительный момент. – Неужели это может наскучить? Даже не наскучить, а как бы отойти на второй план, куда почти неизбежно переместятся прикосновения ладоней и кончиков пальцев – теперь, когда мы вступили в поцелуйный период. Неужели и это восхитительное ощущение когда-нибудь притупится, потеряет свою остроту? Скажем, когда мы откроем для себя… ну… новую альтернативу?»

Маришка внесла сумятицу в мои мысли, сказав что-то вроде «ум-ум-ум».

Я оторвался от ее губ, чтобы спросить:

– Что?

– Ого! – повторила она, восхищенно глядя куда-то мне за спину. – Такое ощущение, что они отсюда летят прямо в речку. Я имею в виду, лыжники.

А когда я обернулся, впилась губами в мочку моего уха.

– Кто научил тебя так целоваться? – спросил я зачем-то, обалдевший от неожиданной ласки.

Вопрос был задан, по всей видимости, зря.

– Тетя! – резко ответила Маришка, отпуская мое ухо.

Обратно спускались молча. Я шел первым и смотрел под ноги. При спуске земля почему-то казалась еще дальше, а издевательские перильца лестницы выглядели совсем низенькими и ненадежными.

«Отлично! – мрачно поздравил я себя. – О вожделенной своей альтернативе теперь можешь забыть, пока… Причем «пока» не в смысле «все будет, надо только малость обождать», а в смысле до свидания, а то и прощай…»

Первой заговорила Маришка.

– Странно, – сказала она, когда мы вновь ступили на твердую землю. – А сверху вниз ступенек всего двести семьдесят девять…

– Вернемся? – с надеждой предложил я. – Пересчитаем…

Маришка посмотрела вверх и с сомнением протянула:

– Разве что на фуникулере…

Так я неожиданно для себя стал фуникулером…

Удар острым локтем в бок – средство, на мой взгляд, слишком радикальное. Но действенное; оно мгновенно выводит меня из задумчивости. Вздрагиваю и непонимающе смотрю по сторонам, в одно мгновение низвергнутый с вершины горнолыжного трамплина в тесное пространство маршрутки.

Мало-помалу окружающая реальность обретает четкость. Судя по виду за окном, до «Тополево-Кленова» нам ехать еще минут пять – и то если по пути не будет пробок. И зачем было пихаться в бок? Разве что Маришка задела меня случайно, спросонок…

– Ты чего? – спрашиваю.

– Я?! – негодующе шипит Маришка. – Это я чего?!

Тем временем объект моего интереса, длинноволосая и длинноногая студентка, отложив книжку, нагибается вперед и спрашивает сочувственно:

– Вам плохо?

Однако, какой приятный голос… В растерянности поворачиваюсь к ней.

– Пока нет, – отвечает за меня Маришка деревянным голосом. – Но сейчас будет. – И толкает локтем в бок – второй раз!

– Нам пора, – говорит она. – Быстро! – Почти кричит: – Остановите здесь!

Глухой водитель сбавляет ход и оборачивается.

– Прям здесь?

– Да.

«Газель» прижимается к обочине. Склоняюсь в три погибели и в этой позе покорности выбираюсь на заиндевелый газон. Знаю по себе, когда Маришка начинает говорить таким тоном, лучше быть с ней покладистым.

Отхожу от маршрутки шага на три, пытаюсь обернуться – и не успеваю. Поскольку внезапно получаю удар в спину, не сильный, но совершенно неожиданный, так что мне едва удается устоять на ногах. Резко разворачиваюсь и как раз успеваю перехватить в движении два сжатых кулачка, уже занесенные для нового удара.

– Да что с тобой? – недоумеваю.

– Со мной? – Маришка тоже кричит, и оттого, что она старается делать это негромко, не привлекая лишнего внимания, голос ее звучит особенно страшно. – Со мной? – И вдруг: – Пр-р-релюбодей! Возжелал, да?

Гнев искривляет губы и ищет выхода. Маришка дергается, а когда понимает, что руки ей не освободить, бьет меня коленкой в колено.

Глупая! Ну и кому от этого стало больнее?

– Ерунда какая! – говорю.

И еще не договорив, понимаю, что нет, не совсем ерунда, потому что руки… мои собственные руки, которыми я удерживаю Маришку – вот они, левая и правая, прямо перед лицом – и обе сейчас кажутся мне чужими. Руками инопланетянина, злобного похитителя земных девушек.

– И все равно ерунда, – упрямо настаиваю, не успев еще испугаться. До меня всегда и все доходит небыстро. – За возжелание желтеют, а я…

– Возжелал, – с угрюмым удовлетворением констатирует Маришка и перестает бесноваться. Но я все равно крепко сжимаю тонкие запястья, подозревая, что ее спокойствие окажется кратковременным. – Желтыми становятся, когда желают что-то чье-то. Чужое. А эта пигалица – явно ничья, своя собственная. И двигала тобой не зависть, а банальная похоть. Думаешь, я не заметила, как ты на нее пялился? Заметила… Сначала раздел взглядом, потом снова одел – в невесомое кружевное или наоборот в скрипучую кожаную сбрую, что уж там тебе ближе…