– Знать день, – раздраженно повторил он, и не думая уступать нам дорогу. – Или месяц. Февраль или… Нэээ… Ноябрь. Чтобы не путать.

– Денег нет, – отрезал я. А поскольку не люблю говорить неправду кому бы то ни было без крайней необходимости, уточнил: – Лишних.

– Денег нет? – эхом отозвался он и неожиданно обрадовался. – Нет денег – хорошо! Не надо… Вот!

Тип сбросил на землю большой серый мешок, который до того болтался у него на плече. Нагнулся и опустил лицо в раскрытую горловину, высматривая нечто.

– Пора! – шепнула Маришка и дернула меня за локоть, увлекая в сторону, подальше от странного субъекта с его подозрительным мешком. Но тип уже вынырнул из мешка и крепко ухватил меня за другой локоть, вынуждая остановиться.

– Возьмите! – сказал он. – Я нашел. Можно брать.

И протягивает мне руку. Грязные, с давно не стриженными ногтями пальцы заметно дрожат. В пальцах – прямоугольная бумажная полоска, слава Богу, чистая и очень яркая. Никакого рисунка нет, просто вся полоска равномерно закрашена разными цветами, границы между ними размыты, один цвет плавно перетекает в другой. Мы называем такую закраску градиентной. Внутрь каждого одноцветного сегмента вписано какое-то слово, но мелкие буквы на подрагивающем листочке не разглядеть.

– Календарик? – удивляется Маришка. – Больше похоже на закладку.

– Закладка, так, – серьезно кивает тип. Неуклюже, одной рукой, чтобы не выпустить мой локоть, переворачивает полоску на ладони. Та трепещет и полощется на ветру, того и гляди улетит. – А так – календарик. Двое вместе. Нэээ… Двойная польза.

– За те же деньги? – с подозрением интересуюсь.

– Деньги… – говорит тип и морщится, как от лимона, чуть ли не плюется, так что мы с Маришкой понимаем, что деньги – вздор, деньги – мусор, не в них счастье.

– Возьми, – советует Маришка. – Быстрее будет.

Я покорно беру бумажную полоску веселенькой расцветки из рук субъекта. Вернее, пытаюсь взять, но тот неожиданно не отдает, держит.

– А вы придете? – спрашивает с надеждой.

– Куда еще?

– Туда, – указывает одними бровями, так что направление понять невозможно. – Там вам нравиться. Будет.

– Где там? – раздражаюсь.

– Здесь, прямо здесь… Направо потом. По лестнице. Там вход.

Из бормотаний назойливого типа, его невнятных телодвижений и выразительной мимики я понимаю, что направить нас он пытается прямиком в малый концертный зал. То есть туда, куда мы и без него добрались бы, только на пару часов позже.

– Давай сходим, – предлагает Маришка. – Выспимся заодно.

Я наконец соглашаюсь, и ценный приз, календарик-закладка переходит ко мне.

– Сейчас, – говорю. – Только билеты куплю.

Пропускать второй концерт за день как-то не хочется.

Незнакомец, осчастливленный, радостно пропускает нас в кассы, чуть ли не кланяется, когда мы проходим мимо.

– Вам нравиться… Будет, – доносится сзади. – Обязательно. Нэээ… Скоро.

Когда мы пять минут спустя, купив билеты, снова оказались на улице, его уже нигде не было. Только большой серый мешок лежал у самого входа рядом с урной, в том месте, где его бросил незнакомец.

– Сюрный типчик, – прокомментировала Маришка. – Жалко его. Не с его внешностью и знанием языка наниматься в зазывалы. Не придет же никто.

– Не скажи, – возражаю. – Может, на жалость и был расчет. Мы-то с тобой уже идем.

– Ты серьезно? – Маришка недоверчиво вскинула брови. – Ну-ка, дай посмотреть!

Ловко выхватила закладку-календарик, который я все еще сжимал в руке вперемешку с билетами, перевернула закладочной стороной вверх, поднесла к лицу.

– Убийство, воровство, прелюбодеяние… – нахмурившись, прочитала она. – Надеюсь, это не программа вечера?

За этими воспоминаниями я, честно признаться, совершенно перестал слушать писателя.

Вот так со мной всегда! Недаром Маришка говорит, что мы – идеальная пара. Одну хлебом не корми, и маслом тоже не корми, и даже медом не корми, дай только потрепаться ни о чем хотя бы полчасика, другой как уйдет в себя – так с концами, даже записки не оставит, когда ждать обратно.

Хорошо, что писатель, кажется, не заметил моей отлучки.

– Или вот, к примеру, секта мунитов, – увлеченно вещал он. – Не мОнитов, у которых на груди тату – портрет Моны Лизы дель Джокондо в фас и в профиль c надписью «Wanted!», а мУнитов, – промычал выразительно, – через «у». Но не тех, которые с двумя «н», мунниты-лунопоклонники, их еще в 97-м разогнали. Эти с одной, последователи Великого Отца Сан Мен Муна. Те, что ратуют за супружескую верность. Ну, вы могли их видеть. Подходят обычно парами, юноша и девушка, и спрашивают, как вы относитесь к добрачным связям. Если ответишь правильно, дают конфетку.

Окончательно выхожу из прострации.

– И как надо отвечать? – спрашиваю.

Любопытно же!

– Никак, – писатель заметно тушуется. – Никак не отношусь. В смысле, плохо.

– Кстати, – дышит в ухо Маришка, – а ты как относишься к добрачным связям?

– Никак, – признаюсь со вздохом. – С тех пор, как женился на тебе – никак.

– Умница! Вернемся домой – получишь конфетку, – шепчет она, затем обращается к писателю: – Что-то не страшно у вас получается. Что плохого в отказе от добрачных связей? А в супружеской верности?