«Вот когда лежу — ничего,— удивился нижнетагилец коварству болезни.— Вроде и здоров. А с тебя, конечно, причитается. Я один про эти вагоны знал».— «В другой раз отметим,— пообещал Юш­ков.— Я не забуду».— «Зачем откладывать? Жрать-то мне сегодня надо. Вот и сбегал бы в магазин. Что нам ресторан? Музыки мы их­ней не слыхали?» Нижнетагилец взволновал себя этими рассужде­ниями.

Пока Юшкова не было, он, однако же, остыл и успел осознать, что четыре вагона хрома упустил зря. Лежал мрачный, не глядел на Юшкова. «А ты, брат, на ходу подметки рвешь. Не мог мне под­сказать, что двенадцать соток марганца сталь не портят?» — «Я ду­мал, тебе не годится. Я же не знаю, для чего тебе».— «На такую от­ветственную деталь, как автомобильный поворотный кулак, годится, а мне не годится?» — «А бог тебя знает, может, вы там, в Нижнем Тагиле, спутники делаете».— «Спутники,— буркнул нижнетагилец.— Сидел бы я тут с тобой». После ужина он подобрел и сказал почти умиротворенно: «А теперь это дело надо переспать». Ночью он по­станывал и ругался, не давая Юшкову заснуть, а утром ушел на комбинат. Юшков спустился в холл и позвонил Ирине Сергеевне. Она продиктовала номера четырех вагонов. Пошутила: «Не знаю, как вы будете со мной рассчитываться». «Что-нибудь придумаем»,— сказал он. Она тихонько рассмеялась, отчего его слова стали казать­ся двусмысленными ему самому. Эти четыре вагона явно прибавили ему весу в ее глазах. Он тут же заказал по междугородному автоза­вод, Лебедева.

Ожидая разговора, видел сквозь стекло, как появилась на улице директриса, толкнула дверь и пошла по ковровой дорожке походкой учительницы, входящей в класс. Около администраторши томилась маленькая очередь с чемоданами и портфелями. Директриса кивком головы в золотистом парике поставила всем «примерно» по поведе­нию, подошла к Юшкову: «Утро доброе, Юрий Михайлович, разговор ждете? Все дела, дела? Вы уже четвертый день у нас живете и даже родственницу себе не завели». «Может быть, я как раз жене звоню»,— попытался он попасть ей в тон, несколько озадаченный им. Она шутливо возмутилась: «Какие могут быть жены? У нас в го­стинице все холостяки. Дома вы все женатые, в командировке все холостые!»

Звякнул аппарат. Междугородная соединила с Лебедевым. Юш­ков прочитал номера вагонов. Лебедев записал, сказал: «Что ж, Ми­халыч, начало есть. Когда остальные шесть будут?» Юшков помял­ся. Теперь эти вагоны не казались ему такой уж большой удачей и он не знал, как Лебедев отнесется к нарушению ГОСТа. «Петр Ни­кодимович, в плавке завышен марганец».— «На сколько?» — «На две­надцать соток».— «Ну, ничего,— подумав, сказал Лебедев.— Кашу маслом не испортишь.— И повторил: — Последний вагон должен уй­ти от них не позже двадцатого. Действуй, Михалыч».

Директриса, проходя к своему кабинету, заметила: «Между про­чим, ваша землячка, Юрий Михайлович, приехала».— «С автозаво­да?» — «Нет, с какого-то другого».— «Молодая?» — «Девочка. Хоро­ша, Юрий Михайлович, хороша...» Замолчала, потому что «земляч­ка» прошла мимо них к лестнице. Она была в трикотажной безру­кавке и американских джинсах, вместо чемодана волокла сумку из джинсовой ткани с латинскими белыми буквами «Sport».

Следом за ней Юшков поднялся на третий этаж. Дверь 305-го номера была распахнута. Там лежал на кровати поверх покрывала усатый парень в брюках и свитере. Когда девушка проходила мимо, он присвистнул. Она от неожиданности остановилась и уставилась на него. «Извините, девушка — сказал он.-— Совершенно не могу уп­равлять эмоциями». Она хмыкнула и пошла дальше. Парень позвал Юшкова: «Юра, как дела?» Услышал где-то имя. Все ему было просто.

Он был из московского НИИ, внедрял в мартеновском цехе но­вые приборы. Установка, на которую ставились приборы, часто вы­ходила из строя, и пока цех ее ремонтировал, парень валялся на го­стиничной койке. «Наша система не терпит волюнтаризма. Если цех не торопится внедрять новое — значит, бесполезно стараться. Все должно идти как идет. А мне командировочные идут два шестьде­сят в день, комната отдельная— в Москве живу в одной комнатухе с тещей, женой и пацаном, да и мамочка какая-нибудь нет-нет да и скрасит существование!»

Землячка прошла мимо двери с полотенцем через плечо. «Де­вушка! — остановил ее парень.— Женские душевые на четных этажах! Значит, надо либо подняться, либо опуститься». «Спасибо»,— ска­зала она. Парень пояснил: «А то я первый раз ошибся, попал в жен­скую. Вы, кажется, из Москвы?» «Нет»,—ответила девушка и, ре­шив, что на первый раз информации довольно, ушла.

«Впервые слышу, что душевые здесь делятся по этажам»,— ска­зал Юшков. Парень рассмеялся: «Я тоже. Какая разница? С ними надо по законам золотоискателей. Застолбить, как в Клондайке. Я на всякий случай ее застолбил. Теперь она положила на меня глаз. Ты заметил? У них очень инерционная психика, они долго движутся в направлении первоначального толчка... А чем еще здесь занимать­ся?» — «Диссертацию не пишешь? — спросил Юшков.— Как там у вас в НИИ с наукой?» — «Полгода назад минимум сдал. Думал, помру».— «Зачем же так — жизнью рисковать?» — «Все она же, наверно. Инер­ция».

Он получал удовольствие от своей ироничности. Для чего-то она была ему нужна. «Но, с другой стороны, нормальному человеку, кроме науки, другой дороги нет. Ситуация без выбора. Тебя-то как в снабженцы угораздило?» — «Хрустальная мечта детства,— сказал Юшков.— Влияние прессы, литературы и киноискусства».— «Понят­но. Оно, наверно, лучше, чем цеховым инженером. Не работал?» — «Пять лет на автобазе».— «Чего ж тебя, родимого, туда потянуло?» — «Распределение».— «Кто это сегодня ездит по распределению?» — «Кое-кто,— сказал Юшков,— оказывается, ездит».— «Ну, хорошо, два года, а ты — пять».— «Некого было вместо меня ставить».— «Ах, так ты автобазу спасал? — Тоненькие усики парня вздрогнули.— Моло­дец». «Это да,—ответил Юшков.— Что есть, то есть. Ты в мартенов­ской плавке не разбираешься?» — «Зачем тебе?» — «Хочу изучить комбинат. Чтобы знать, что отвечать, когда говорят «нет»...» «Ты, на­верно, все-таки немножко инициативный, да?» — спросил парень.

Юшков ушел на комбинат. Он впервые в жизни увидел марте­новский цех. Блуждал по темным и дымным закоулкам, сторонился вагонеток и электрокаров, шарахался от плывущих над головой ков­шей с жидким металлом. Напряженное гудение вентиляторов пере­давалось поручням металлических лестниц. Он оказался в мире не­знакомом, с запахом горящей серы, с лязгом и громыханием, и все же было что-то похожее на возвращение в родные места, вспомина­лось, казалось бы, безнадежно забытое из институтских конспектов и «Технологии металлов», то особое студенческое знание, которое за ночь надо было вставить в свой мозг, как кассету в магнитофон, и выбросить после экзамена, освобождая место для следующего. В этом чужом мирю он не знал языка, но знал его грамматику. Тут не могло быть ничего лишнего, случайного и необязательного, и Юшков, продвигаясь среди незнакомой техники, помимо воли по форме предметов и сочленений определял их назначение, по другим признакам получал представление о действующих силах, по третьим угадывал возраст и происхождение механизмов, уже и предвидел: вот тут должно быть то, а где-то там — то, и когда не совпадало, настораживался, останавливался, как зверь в лесу, почуявший незна­комый запах, а потом находил объяснение и двигался дальше. Это был его мир — мир металла. Он забрался на какую-то галерею и ос­тановился: внизу под ним шла заливка. Мчался белый поток, осле­пительный пар роился над желобом, и когда поплыл вмещающий в себя четыре вагона двухсотсорокатонный ковш, Юшков заулыбался, так это было красиво. Люди, работающие с огненным материалом, казались сверху маленькими и именно поэтому бесстрашными. Око­ло Юшкова, не обращая на него внимания, остановились два высо­ких парня в сатиновых халатах поверх костюмов, в светлых рубаш­ках с галстуками. Они рассуждали о какой-то машине, что-то у них «не вписывалось», что-то они собирались монтировать, и слушать их разговор было приятно. Один из них все же заметил Юшкова и, уходя, подмигнул: «Красиво?»