— Правда.

Она стояла, плотно сжав губы, белая, будто мел, и лицо ее было таким же белым, только в мелких крапинках веснушек. А Демид, разом вспыхнув — таким он всегда бывал в гневе, — сорвал с гвоздя вожжи.

— Ах ты, потаскуха!

— Не трожь, батя! — угрожающе крикнула Капа.

— Я тебя проучу!

— Не трожь! — отскочила Капа. — Хуже будет!.. Хуже будет! Может… я ребенка жду…

— Что? — остановился Демид.

— Ударишь — скажу, от тебя. С тобой прижила.

— Ты что? — заорал Демид. — Что выдумала?

— А вот ударишь, так и скажу. Истинный бог! Лучше уж не трогай!

Демид, ослабев, опустился на лавку. И в первый раз тогда Демид понял, что все в этой жизни нарушилось и ничего ему уже не сделать. Все стало не так, как раньше было, в старину, при отце Никифоре, все теперь по-другому. Нет его власти…

Капа и сообщила Степану и Егору о том, что пришел в деревню Кудрявчик, ходит с какими-то бумагами по домам и о них расспрашивает. А чего ему здесь делать, ведь недавно был? У ребят выпытывал. Об этом сказал ей сынишка, с которым днем Кудрявчик играл в рюхи. Вернулся перед ужином и говорит:

— Мамка, когда папаня придет?

— Зачем тебе он?

— Да Кудрявчик спрашивал.

— Что он тебе говорил?

— Спросил: «Батька дома?» А правда, что он полицаем был, наших стрелял? Все ребята дразнятся.

— Ты их больше слушай…

— Мамка, правда это или нет?

— Не приставай, — прикрикнула на него Капа. А сама, не дожидаясь, когда стемнеет, взяла веревку, косу, будто пошла осоки на подстилку корове накосить, да лесом, лесом, болотом, да в нужное ей место.

Дорогой вспомнила, как совсем недавно приходили к ней из района, интересовались: не знает ли чего-нибудь она о муже, не слышала ли? Значит, просочилось что-то, кто-то подметил, сообщил о них. А кто бы это мог?

— Понятно, — выслушав Капу, сказал Егор и поскреб давно не бритый подбородок. — Значит, поплыло. Только из-под низа одно бревно выдерни, и вся лежанка рухнет, это-то я знаю.

— Да ведь ходим, отбираем у людей хлеб и овец берем. Люди сообщают. Довольны нами, что ли? Благодарность пишут? — сказал Степан.

— У ближних мы не берем, далеко уходим. Нас там в лицо не знают. А если у полустанка шарим… Так мало ли там всякой шушеры, кроме нас, может шляться!

— Все равно узнается, куда ни уходи. Надо вообще уезжать отсюда да как-то устраиваться. Может быть, в Латвию или еще куда уйти. Попробовать начать по-другому жить. Или идти сдаваться. Чего ждать!

— Иди! Сдавайся! Мало ты понатворнл, все припомнят.

— Что сделал, покаюсь. Признаюсь.

— По головке тебя погладят!

— Не погладят. А и бегать мне надоело. От каждого куста так и шарахаешься. Ночью дождь зашумит, думаешь, не крадется ли кто. Птичка засвистит, опять прислушиваешься. А заболеешь, никакой тебе помощи. Как волки мы. Только волки рвут своих, а все остальные помогают. И родные детишки теперь меня стыдятся. Придешь ночью, тайком на них посмотришь да и боишься, что проснутся, отца увидят. Ни приласкать их, ни побаловаться с ними, ничего. Вон, твой батька… Родной… Не хочет с тобой встречаться. Отвернулся. В одном доме с Капой живет, а отдельно питаются.

— Плевать мне на него. Здесь я сам себе хозяин. Хочу — сплю, хочу — на елку смотрю. А там подчиняться будешь. Надо перехватить эти бумаги, которые он там носит. Да узнать, кто и что про нас пишет. А там уж мы разберемся!.. Где Кудрявчик сейчас? — спросил Егор, обращаясь к Капе.

— Мишка говорил, что к Власьевне шел. И вправду, выходили бы, сдавались. Сколько раз уже говорила…

— А ты не скули… У Власьевны, говоришь? — на минуту призадумался Егор. — Вот мы к ней и сходим, проверим.

— А может, ничего у него и нет?

— Тем лучше. Убедимся.

— Не стоит лишний раз на глаза лезть, зачем это! — возразила Капа.

— Молчи! Думаешь, тебе хорошо будет, если нас поймают? Кто нам помогал, кто харч приносил? Ты! И со Степаном, и с ребятишками расстанешься.

— Никуда ребят от меня не денут.

— Жди!

— Мне лучше смерть, чем без них.

— Не торопись… Мы сходим, проверим. Кудрявчика не тронем.

Капа знала многое.

Она сидела сейчас на лавке, рядом с Демидом, и думала о том, что ведь это она навела на Кудрявчика, она подсказала, она натолкнула Егора, а оказалось, что Кудрявчик не знал, не ведал ни о чем и ничего у него не было, никаких бумаг. И зря все, напрасно. Зачем так! Зачем Егор это сделал! Видел, что нет никаких документов, ну и оставил бы.

«А теперь, — думала Капа, — теперь и меня судить будут. И я виновата. Не увижу больше Степана. Теперь ему еще хуже будет».

— Батя, — позвала тихо Капа; следователь и Филимонов были сейчас на крыльце, а оставшийся в избе милиционер что-то писал, низко склонившись к столу.

— Ну?

— Возьми на себя вину.

— Ты что? — повернулся к ней Демид.

— Возьми! Хоть мне да Степану полегче будет.

— Помешалась ты на Степане.

— Не житье мне без него да без ребятишек — возьми.