А Даниил только и ждал того, чтобы вновь насладиться пленом сражения. Сызнова выводил он рать в чистое белое поле и вещал им слова, Святославом реченные: «Мертвые срама не имут», предлагая скрепить оные кровью поганых и повторить подвиг великий. Хотя воины его и так уж были мертвы, а потому послушно вставали в урочный день стройными полками и подчинялись во всем рукам книжным. Но и писаря обратно плакать заставляли. Аж до самого сердца добирались. Ныло оно легонько в час наибольшего напряжения, словно кто-то покалывал изнутри его твердь гусиным перышком. И по телу Даниила тотчас проходил озноб.

В Бога веровать он стал крепче прежнего. Молился и уповал на Него пред тем, как возобновить писание. Не за себя молился – за сторожей града Сумерина, незнамо где находящегося и находящегося ли поныне. И всякий раз добивал Всевышний всех до последнего, да и тому последнему спасения не даровал, а токмо печаль жгучую. Но ежели Господь не помогал ему, старался Даниил, шепча, как заговоренный, молитву свою: «Мертвые срама не имут», уговаривал, утешал и его, и себя, и Господа Бога.

С малых лет желал инок обрести в книгах мудрость и воздержание. Воздерживаясь от мирских забав, богатства и славы, ждал он мудрости, как награды, искал ее, затаенную меж строк. Теперь же, запершись в книжном затворе и не усомнившись ни на миг в истинности веры, не мог он отказать себе в удовольствии проронить слезу над волнительным местом, сотканном из чернил и бумаги. Невзирая на опалу игумена и присных его. Дородный игумен, будучи человеком твердым и неотступным, осерчал на него несказанно, сочтя Даниловы «поспешность и небрежение к письму и особливо порчу ценной бумаги» за личное оскорбление. «Безбожный инок позор навлекает на монастырь наш, а иже с ним на род славный, славянский», – любил теперь говаривать игумен и собирался рядить неверного всем миром духовным Святоегорьевским, однако ж в окончательном решении покуда колебался.

А Даниил хотел, да не в силах был уважить наставников грозных, потому как погряз целиком в делах ратных. Стали ему чудится в монастырских бойницах вражьи рожи поганые. Натерпелся он страсти, плутая по дорогам торным, путаясь в буквах несмышленых. Возьмет, да вдруг вместо одной другую выведет иль местами соседок переставит, а то и вообще забудет обеих. Честь монастырская и человеческая затерялись в словесах трудных, кои кружили Даниила, обволакивая языческим колдовством. Нестерпимая жара хватала за горло, душила, раздирала тошнотворным угаром лампады. Он сменил лампаду на свечи, сворованные от образов, и ставил их так близко, что огонь обжигал руки. А он все равно не мог разглядеть письма.

Глаза слабели с каждым днем, как и сердце. Временами сплошной туман накрывал его плотным шатром. В серой пелене усматривал он всадников, теснящихся и сражающихся в узкой келье. Самого инока порой уносило куда-то под потолок, где тоже было несносимо душно. Даже риза казалась мала ему, и он пытался освободиться из нее, но тщетно.

От повести несчастливой по-прежнему веяло великой печалью. Она переливалась в Даниила, вскипая со всей тьмой нескончаемой скверны. Жизнь его оборотилась в наваждение. Не знавал он боле людей, не различал бумаги, а от речи, когда-то богатой и затейливой, словно терема боярские, всего-то и осталось, что три слова: «Мертвые срама не имут». Ими и встретил Даниил врагов нежданных, ворвавшихся к нему в келью лютой ночью целым полчищем. Кто такие были, какого роду-племени, не заметил инок. Успел лишь перекреститься, прежде чем вонзили они копье безыскусное в ослабевшее тело. Удар пришелся прямо в сердце, и крови не было совсем. Только последним дыханием задуло на столе свечку.

Похоронили инока в монастырском дворе, отпевали долго и торжественно, как лучшего переписчика со времен Святого Егория.

Смотрясь в зеркало, он всегда получал истинное наслаждение от своей внешности. В самом деле, было на что посмотреть: длинные жесткие усы, торчащие в разные стороны, розовый нос, не большой, но и не маленький, среднего размера, круглые блестящие глаза, выражающие тонкое устройство души, в меру волосатые уши, плотное тело в шикарных штанах и, конечно, большой пушистый хвост. Такого кота надо еще поискать. Но мы поисками заниматься не будем, нам и этого достаточно.

Надо сказать, наш кот очень хорошо понимал, какое богатство натуры досталось ему от природы, и тщательно следил за ним, постоянно вылизывая мохнатые бока, лапы, хвост и белое жабо на груди. А потом снова любовался своим отражением в зеркале. Лишь одно обстоятельство омрачало картину, а именно, что красота эта пропадает зазря.

– Так и просидишь всю жизнь каким-нибудь заштатным крысоловом в захудалой библиотеке, – беспокоился кот.

И придумал-таки достойный выход из ситуации – оставить свой след в кинематографе.

Работа над ролью началась для него с отлавливания режиссера. После нескольких неудачных попыток выяснилось, что режиссер отлично умеет заметать следы. «Почти как я», – подумал кот и перекинулся на других членов съемочной группы. Довольно быстро удалось подкараулить одного из ассистентов, который куда-то спешил и под напором кота решил отделаться немедленным приглашением на пробы.

К пробам кот готовился с трепетом. Долго вылизывал жабо и расчесывал хвост. И в назначенный день в полной готовности предстал перед узкой дверью в большое искусство.

– Ну-с, дорогуша, и кого вы хотите играть? – равнодушно обежав его взглядом, спросил режиссер.

– Кота, – ответил кот, не скрывая удивления от возможности другой альтернативы.

– Я так и думал! – простонал мэтр. – Сейчас все хотят быть котами. Просто помешались на этой роли. Ну, вот объясните мне, почему вы хотите играть именно кота.

– Я п… по… хож, – растерялся кот.

– Допустим. Хотя… уши надо бы подровнять.

– Как это?

– Для симметрии. У вас они повернуты в разные стороны, а надо, чтобы в одну, – устало объяснил режиссер, словно делал это сотый раз за день. – А хвост, дорогуша, сейчас так не носят. Слишком он у вас торчит вверх.