Лакей невозмутимо поклонился, но я заметила легкий румянец, окрасивший щеки мужчины, и вернулся к Аристану. Тот с явным интересом выслушал послание и передал ответ. Наш вестник вернулся ко мне несколько растерянный.

— Ваше сиятельство, их сиятельство просили отметить, что смысл невинного вопроса может… хм, простите, извратить лишь особа, не слушавшая уроки о нравственности вовсе. Их сиятельство уточняют, что имели в виду обязанности диары, предписывающие ей следить за светской жизнью в диарате, также их сиятельство напоминают, что завтра день рождения агнара Тагнилса, и коли семейство Альдис отклонило приглашение из-за нездоровья вашего сиятельства, то вам нужно написать поздравление.

— У его сиятельства отвалятся руки написать поздравления самому? — раздраженно спросила я, уязвленная словами супруга.

— Их сиятельство предвидели такой вопрос и отвечают, что подобными посланиями предписано заниматься женщине, а также напоминают, что сейчас заняты судьбой Бримской округи.

Поджав губы, я некоторое время сверлила взглядом Аристана, после поднялась со стула и направилась прочь из столовой, однако повернула назад, так и не дойдя до двери. Лакей вернулся к диару, и свой ответ я дала уже при муже:

— Передайте его сиятельству, — отчеканила я, не глядя на диара, — что я учла замечание и поздравления агнару Тагнилсу напишу. Остальное его сиятельство узнает из рукописного послания.

— Передайте ее сиятельству, — донесся до меня голос Ариса, — что я буду у себя в кабинете, и свои послания она может отправить по этому адресу.

Из столовой я вышла, сжав кулаки. Меня переполнял гнев, когда я думала о том, какой смысл диар мог вложить в слова об извращенном понимании невинного вопроса. Я так ясно видела намек на мою неверность, что желание вернуться и надавать мужу пощечин подавила только усилием воли. Потому, вернувшись в свои комнаты, я первым делом потребовала перо, бумагу, чернила и сургуч. Свою личную печать, которую мне отлили по заказу Аристана еще до свадьбы, я взяла из запертой шкатулки сама.

Получив требуемое, некоторое время сидела над своим гневным посланием. Первый лист уже горел в камине, потому что я осталась недовольна тем, что написала, и теперь пыталась составить письмо, наполненное тонкой иронией и язвительными замечаниями. Однако, так и не сумев воплотить свой замысел, написала всего две фразы: «Я не падшая женщина. Не смейте так называть меня». После сложила свое послание и запечатала сургучом, поставив личный оттиск. Адрес, написанный на письме, гласил: Поместье Альдис, рабочий кабинет диара. Его сиятельству д’агнару Аристану Альдису.

Письмо унесла моя горничная, а с ответом вернулся уже камердинер супруга. Адрес на обратном послании тоже имелся: Поместье Альдисов, комнаты диары. Ее сиятельству д’агнаре Флоретте Альдис. Я сломала сургуч с оттиском печати диара и пробежала глазами ответ: «Не приписывайте мне эпитетов, которых я никогда не подразумевал». Разумеется, меня этот ответ не успокоил, и мое новое письмо отправилось к супругу, как только я его закончила. Теперь строк было несколько больше, потому что я указывала ему на фразу, которая навела меня на эти мысли.

Ответ диара оказался короток и лаконичен: «Вы ошиблись. Я имел в виду иное». И всё. Никаких пояснений, которые удовлетворили бы меня и усмирили недовольство. Это стало причиной третьего послания, в котором я требовала дать более развернутый ответ. Но получила следующее: «Желаете поговорить? Мое приглашение на прогулку по-прежнему в силе». Фыркнув, я ответила: «Пока вы не измените своих убеждений, никаких разговоров быть не может». Больше посланий не было.

От чувства бессилия я изорвала всю бумагу, лежавшую на моем столе, оставив лишь один лист, на котором написала большими буквами слово «осел», а после сожгла его, так и не отправив тому, кому предназначался сей эпитет. На ужин я уже не явилась, поев в своей комнате. И спать легла, не пожелав в ответ спокойной ночи. Меня распирало от негодования, но как его выразить, кроме очередного разгрома, я не представляла. Однако громить комнаты, в которых живешь, мне показалось глупо, потому что нового переезда я не желала. Комнаты остались в сохранности, а я вертелась в постели половину ночи, мысленно высказывая сиятельному слепцу всё, что лежало у меня на душе.

Утром четвертого дня я проснулась совершенно разбитой, сказалась бессонная ночь. Провалиться в краткое тяжелое забытье мне удалось только перед рассветом, потому вставала я с головной болью и не в лучшем расположении духа. И обнаруженная на прикроватном столике ваза с цветами из оранжереи, вкупе с запиской супруга, где он желал мне доброго утра и приятного дня, вызвали у меня глухое раздражение. А еще до невозможности захотелось замороженных сливок с орешками и кусочками ягод. От осознания, что свежих ягод сейчас уже нигде не найти, на глаза навернулись слезы, и записка супруга показалась мне настоящим издевательством. Ну какой может быть приятный день, когда у меня нет замороженных сливок с орешками и кусочками свежих ягод?

— Это невыносимо! — воскликнула я и разорвала записку в клочья.

Пока приводила себя в порядок, продолжала скрипеть зубами и мысленно упрекать мужа в жестокости. Однако когда вернулась в спальню и увидела горничную с совком, уносившую обрывки записки, я снова посмотрела на цветы и хлюпнула носом.

— Постойте, — велела я.

Собрав клочки с совка, я постаралась не заметить изумления в глазах женщины, вернулась на уже заправленную кровать и начала складывать мозаику. И с чего я увидела издевательство в поступке диара? Вежливое приветствие, только и всего. Еще и цветы — знак внимания мужа к своей жене. Это ведь приятно! И сливок мне уже не хотелось. Зачем мне сливки, когда наш кондитер готовит чудесные пирожные?