Бывший капитан Глайнис, в кителе без погон, без брючного ремня и шнуровок в ботинках, поднялся с простой армейской койки. От недоедания он осунулся, щетина постепенно начала превращаться в бородку. Глаза, горевшие полубезумным огнём на длинном, вытянутом лошадином лице, уставились на вошедших.

– Осуждённый Глайнис, готовы ли вы к исполнению приговора?

– Если я скажу 'нет', вы меня не расстреляете?

Офицер в звании капитана с знаками различия военной прокуратуры, переглянулся со своими товарищами. Те чуть заметно кивнули.

– Ваш ответ я расцениваю как отказ от услуг духовного лица. В связи с этим я уполномочен задать вам ещё один вопрос: готовы ли вы просить о предоставлении вам права замены казни через расстрел на перевод в войска первой линии в звании рядового без права повышения в чине в течение пяти лет?

– Я воспитан в семье военного. Я - офицер! Я...

– Вы не ответили на вопрос, осуждённый Глайнис!
– Глаза капитана-прокурора сверкнули.
– Не забывайтесь: вы лишены офицерского звания, и звание рядового на данный момент - ваш потолок. Из чувства жалости к вашим близким я повторю вопрос: вы подпишете прошение?

Плечи бывшего капитана безвольно опустились.

– Давайте ручку.

– Поздравляю вас, осуждённый Глайнис, с началом службы в армии Его Величества. Вполне возможно, из вас ещё сделают настоящего мужчину!

_______

Вечеринка была в разгаре. Патефон играл развесёлые мелодии, вино и шампанское текли рекой. Многие подвыпившие художники и деятели искусства, собравшиеся отметить открытие выставки 'Современный кубизм', не брезговали распивать водку, пиво и абсент, нередко вперемешку. Казалось, полуночная гулянка, устроенная прямо в выставочном зале, посреди предметов живописи и архитектуры, способных удовлетворить только самые 'передовые', как любили выражаться, вкусы, будет продолжаться до утра. Тем не менее, этот вечер стал исключением из правил.

Полиция, даже не постучавшись, попросту выломала дверь. В зал ворвалось более дюжины мужчин в форме с дубинками в руках, которые, судя по выражениям их лиц, были настроены более чем решительно. Они, судя по всему, и не собирались предъявлять ордер, зачитывать подозреваемым их права - похоже, формальности интересовали стражей порядка в самую последнюю очередь. Патефон, опрокинутый на пол, разбился вдребезги и мелодия, взвизгнув, оборвалась на полуноте.

– Что за произвол? Это частная собственность!

– Заткнуть подонка!
– скомандовал офицер в униформе защитного цвета. Двое полицейских, не жалея дубинок, обрушились на полупьяного художника.
– Данное помещение, не принадлежащее никому из присутствующих по праву частной собственности, арендуется неким В. Лайлом... договор и разрешение на организацию выставки аннулированы в связи с постановлениями правительства ?... В общем, ребята, сейчас нельзя ничего арендовать, ничего выставлять, ничего пропагандировать, а тем более - пьянствовать и шуметь среди ночи. Все вы арестованы и отправитесь в армию.

– У меня сколиоз!

– Дубинкой его по спине, пусть выпрямится!
– Приказ, тут же с готовностью исполненный, произвёл на собравшихся должное впечатление своей дикостью. Что-то изменилось в отношении властей к искусству и к художникам.
– Вы должны знать, что с сего дня окончательное решение о пригодности к службе выносится главой призывной комиссии - в данном случае - мной, так как речь идёт о подвижной призывной комиссии, - независимо от того, какие именно решения выносились ранее в отношении того или иного лица врачами, санитарами или ветеринарами.

Ропот со стороны художников нарастал, некоторые из них бросились на прорыв и даже вступили в драку с полицией, но тем только усугубили своё положение. Жестоко избитые малочисленными, но куда более трезвыми и хорошо тренированными блюстителями порядка, они вскоре были построены в колонну по одному и начали грузиться в специально подогнанный ко входу фургон с зарешеченными окнами. Самых строптивых заковали в наручники. Офицер в армейской униформе разговаривал с ними особо, быстрыми и чёткими вопросами выясняя причины 'бунта'. Первым он подошёл к русоволосому, коренастому парню, который, похоже, пользовался в среде кубистов уважением и считался лидером.

– Как тебя зовут?

– Ситус Ллаенох.

– Хорошее имя, парень. Наличие фамилии свидетельствует также, что у тебя есть родители. Тогда почему же ты ведёшь себя так, будто ты - идиот, который совершенно утратил почтение к общественным нормам морали?

Ллаенох скрестил свой взгляд с офицерским. Он не собирался отступать.

– Я - борец за гуманный мир без насилия. Являюсь активистом Международного движения за отмену войн и химического оружия. - Слова эти, видимо, имевшие целью убедить военного в том, что Ллаенох не подлежит призыву, не возымели ни малейшего действия.