Удовлетворенный ответом, мужчина поворачивается ко мне и выходит из комнаты. И только тогда, когда я вижу полностью его лицо, на меня обрушивается ясность, окуная меня в печаль.

Я видела его раньше — в своём другом видении.

Он — тот мужчина, которому перерезал глотку молодой белокурый мальчик — юный Коул.

Этот монстр был его отцом.

Понимание жалит.

Многократные шлепки ладони по моей щеке вырывают меня из сцены, которая испаряется из моей головы, как ранний утренний туман.

— Просыпайся, зверушка. У нас нет сейчас времени для обмороков, и мне бы не хотелось бросать тебя в подвал до тех пор, пока мы не вернёмся. Тебе не понравиться там внизу. Поверь мне.

— Ты звучишь как твой отец, — бессвязно бормочу я слова и моргаю, открывая глаза, чтобы встретиться с проникновенным тёмно-карим пристальным взглядом Люка.

— Что это было, зверушка? Ты грезишь о своём отце? Ладно, позволь открыть тебе секрет, — он наклоняется так, что его губы практически касаются моих, этого достаточно, чтобы мы разделили одно и тоже дыхание. — Я бы не стал тратить время, размышляя о дорогом стареньком папочке. Он достаточно скоро будет съеден червями.

— Хорошо, — слово незаметно проскальзывает с дыханием, но он не упускает его. В его глазах хитрая вспышка, прежде чем они опасно щурятся. Он не кажется убежденным моим добровольно сказанным признанием и без предупреждения встаёт и поднимает меня на ноги. Его рука неумолимо сжимает кожу предплечья, он наклоняется к моему уху, его голос низкий, но обманчиво спокойный:

— Я не тот, с кем можно играть в игры, зверушка. Будет мудро с твоей стороны запомнить это.

Мои глаза встречаются с его, когда Коул появляется из-за угла и резко останавливается, улавливая нашу близость.

— А вот и он — герой дня. Новобрачный и готовый показывать своей новой невесте бизнес Хантеров.

Отпуская мою руку, Люк проходит мимо Коула и останавливается только для того, чтобы сказать:

— Ты должен кормить свою зверушку, брат. Она чуть не упала и не сломала себе шею.

Глаза Коула по-прежнему сосредоточены на мне, пока его брат уходит и исчезает из вида. Он возвращается ко мне раздражённый и практически смущенный тем, что не знает, как реагировать на слова брата, прежде чем вздыхает, успокаивая себя, разворачивается на пятках и произносит свою любимую команду.

— Пойдём.

Он не ждет меня, уверенный в моём послушании.

Я с тоской бросаю взгляд на двойные входные двери, затем обратно на широкие плечи моего мужа, который теперь почти в конце длинного коридора.

Я делаю уверенный шаг, мое решение принято.

— Не давай мне повод идти и поймать тебя, Фей. Когда я говорю «пойдем» — ты идёшь. Кроме того, эти двери заперты, пробуй открыть их, если хочешь, тебе не уйти далеко.

Мой взгляд устремляется обратно вниз по коридору, чтобы увидеть ожидающего Коула, по-прежнему стоящего спиной ко мне.

Бросая последний взгляд на двери, я иду в другом направлении и подчиняюсь команде моего мужа — маленькими, тихими шашками.

Он, должно быть, ощущает моё повиновение, поскольку возобновляет движение, а я следую за ним как хорошая зверушка, кем я и являюсь.

За углом огромная профессионально оборудованная кухня, и я вижу, как Коул приказывает двум сотрудницам уйти.

— Сядь.

Эта команда, конечно же, для меня, поскольку мы — единственные оставшиеся люди в комнате.

Я смотрю вокруг на внушительное пространство и иду к большой барной стойке, забираясь на табурет с высокой спинкой, чтобы сесть. Коул не удосуживается проверить, повиновалась ли я, его голова глубоко скрыта за огромным трехдверным холодильником, его тело наклоняется, когда он осматривает продукты питания. От мысли о еде мой живот громко заурчит, звук эхом разносится в тихой комнате.

— Я бы спросил, голодная ли ты, — он ставит разнообразные продукты для завтрака передо мной, затем идет обратно к холодильнику и достает сок и молоко в картонных коробках, — но я слышу, что ты проголодалась.

Я наблюдаю, как он наливает себе по стакану каждого напитка, затем пододвигает коробки ко мне, так и не предложив стакан. «Он ожидает, что я буду пить из картонных коробок?»

Моя рука тянется к ним — мой голод отвергает здравый смысл.

— Я не сказал тебе, что ты уже можешь есть, принцесса.

Моя рука зависает над тарелкой с выпечкой: круассан дразнит мой урчащий живот обещанием слоеного великолепия, но как хорошая девочка, которой я натренирована быть, я терпеливо жду.

Я наблюдаю, как он делает глоток молока, прежде чем ставит его передо мной, затем, используя один палец, подтягивает тарелку выпечки к себе, прежде чем разворачивает пищевую пленку и откусывает большой кусок от круассана, который я собиралась съесть.

Его глаза наблюдают за моим лицом, его губы ухмыляются, когда он слышит, как мой живот протестует ещё раз. Крошки цепляются за его полный рот, его язык высовывается и слизывает их — его глаза всё время неотрывно смотрят в мои. Он открывает свой рот, чтобы откусить ещё раз, и колеблется, переводя взгляд на еду потом снова на меня. С напускным безразличием он кидает остатки круассана на стойку передо мной.