— Упредить наших! — захлопотали и заробели иноки.

— Господь упредит, — окоротил игумен. — Они задерутся, мы к воротцам — бегом!

Задраться, изготовиться стрельцы не успели. Дорога к монастырю с востока вьётся измятой, запорошенной снегом лентой, между овражками и густо заросшими водораздельными горбами. Медлительная рысь немецкой конницы обманчива. Глядь — ты уже в железном разъёме клещей, отрезанный и от ворот, и от спасительного леса. Принимай бой под дулами ручниц, коими немцы владели не хуже стрельцов, зато замки у них надёжнее, а время между залпами — вдвое короче. Под первым легло не менее десятка. Верблюды заорали, по-драконьи выворачивая шеи. Под рёв и грохот большая часть стрельцов пробилась на окраину слободки, где их пытались поддержать огнём с Никольской башни. Но ворот отворить не рискнули, немцы были готовы ворваться на их плечах. Стрельцы свалили на дно оврага Каменца, к Нижним решёткам, благо тропу на склоне помнили на ощупь. Немцы за ними не полезли, пожалели коней на обледенелых откосах, однако и уходить от Никольских ворот не собирались. Через полчаса над обезлюдевшей стрелецкой слободой поднялись дымки. Немцы заняли избы, заслонённые церковкой от монастырских пушек. Игумену с сопровождавшими пришлось мёрзнуть в лесу до ночи.

На узком сосновом взлобке между Каменцом и Пачковкой, пропилившей ложе в розово-фиолетовых песчаниках, они и повстречались с разбитыми стрельцами. Юрий Нечаев выдержал грозу игумена:

— Али иного дела нет, как шлёндрать за фуражирами? Обитель без обороны!

— Те фуражиры литву под Псковом кормят.

— И каким путём мы в обитель проползём?

— Нехай немцы боятся ночи, святой отец. Мы — у себя.

— Немцы и беса не страшатся...

— Устрашатся духа православного, что в наших стенах живёт!

Не умел Юрко уступать, чем виноватей чувствовал себя. Но тут он оказался прав. На лес и монастырь падали сумерки. Тяжкие кроны сосен почернели, заколыхались под холодным ветром. Ожил не только лес, в самих стенах как будто нечто высветилось и задышало. Гаснущий свет заката огладил тесовую надстройку, оставил сияющий гребешок, странно не гаснущий под пепельным небом. Если присмотреться, в этом отсвете что-то беспрестанно менялось, колыхалось, двигалось тенями. Ещё немного, и сгустится в чёрные фигуры, образы, внушающие любование или ужас, как всё непостижимое. Неупокой, игумен Тихон, стрельцы и даже голова Нечаев, пылавший мщением, взирали на стены изумлённо и затишно, будто себе не верили и поделиться не решались... Неизвестно, что углядели немцы, только перекличка их дозорных стала тревожней, чаще, и от бровки овражного склона они убрались.

— Веди, — велел Нечаеву Тихон. — И более за стены ни ногой! У тебя сколько людей осталось после подвигов?

— Сотни две. Да мужикам раздам рогатины. Сперва не хотели в обитель укрываться, всё норовили к своим овинам, а как фуражиры пошарпали их...

— Панковские в обители? Мокреня?

— Я их по прозвищам не различаю. Токмо по рожам. Мокреня... А велико его семейство?

Почудилось Неупокою, что Юрко, заглянув в его очи, ухмыльнулся? Не могло быть, никто ж не знал. Нечаев сделал последнюю попытку:

— Отец строитель, благослови порезать немцев! Мы их в ночи подпалим и в ножи.

— Запрещаю!

Щебёнка в русле Каменца бренчала звонко, производя слитный, перекатывающийся звук, словно к Нижним Решёткам ползла громадная и неуклюжая змея. Не будь противник заворожён таинственным сиянием на стенах, грозным колдовством той ночи, уж верно, не одну пулю послал бы на этот звук. А — не послал! С чего и началась вялая, неразумная, бессильная до нелепости осада Печорского монастыря.

Мощёная площадка за распахнутыми нижними воротцами, зажатая хозяйственными избами, складами, была забита, невзирая на ночь, монахами и мужиками. У многих горели свечи, как на праздничной всенощной. В их неспокойном свете на возбуждённых лицах читалось скорее изумление, чем почтительная радость. Выхватив взглядом сотника, оставленного за старшего, Нечаев стал выговаривать за бездельно открытые ворота, отсутствие дозора на подходе. Вступились старцы:

— Какой дозор, сыне! Не то что немцы, мы вострепетали, вас узрев. В таком вы сиянии шли, а по Каменцу, мнилось, немало вас, якобы полк ступает. Иные завопили, подмога-де идёт из Пскова, побив короля. А вас трёх десятков нет.

— У страха вашего очи...

Оглянувшись на игумена, Нечаев замолчал. Тихон слушал старцев с той рассеянной задумчивостью, с какой не речам внимают, а природным шумам-предвестникам. Потом размашисто благословил всех, уравнивая на время испытаний иноков и мирян, и зашагал к подземной Успенской церкви. Остановился у колодца, положив руку на чёрный сруб. Из-за сруба, словно подкараулив неподходящую минуту, вышел слегка придурковатый, не от мира, послушник Юлиан. Игумен приподнял руку для благословения, но Юлиан присунулся к Неупокою:

— Отче! Поделись благодатью...

В присутствии игумена и старцев получилось бестактно, неподобно. Для иноков Арсений оставался чужаком, бродяжкой, помилованным государевым преступником. Юлиан ждал, расплываясь в дурной улыбке. Неупокой отстраняюще протянул руку, послушник вцепился в неё ледяными пальцами с дикой силой, какую невозможно предполагать в его немужественном теле, и припал к ней такими же холодными, словно инеем обмётанными губами. Тихон возвысил голос, перекрывая ропот старцев: