Он достал из кармана одежды, лежавшей поблизости, два небольших черных кубика, которые в настоящий момент благополучно покоятся в грязи на дне Нила, и быстро потер их один о другой.

Постепенно они начали разгораться бледно-желтым светом, а затем над его ладонями заструилось волнами фосфоресцирующее пламя. Один из кубиков он вложил в рот трупа, другой себе в рот, и, тесно прижав мертвеца, словно собирался пуститься в танец со смертью, принялся дышать в губы мертвого, соприкасавшиеся с его губами. Вдруг он отшатнулся с коротким вскриком удивления и ужаса, и застыл, словно в нерешительности, поскольку кубик, прежде лежавший во рту покойника свободно, теперь оказался плотно зажатым между его зубами. Постояв некоторое время в замешательстве, он снова наклонился к своей одежде, взял нож, которым вскрывал крышку гроба, и, держа руку с ножом за спиной, другой с усилием извлек кубик изо рта мертвеца, после чего заговорил.

– Абдул, - произнес он, - я твой друг, и я клянусь, что отдам деньги Махмуду, если ты скажешь мне, где они сокрыты.

И тут я увидел, что губы мертвого зашевелились, веки затрепетали на мгновение, словно крылья раненной птицы, и это зрелище наполнило меня таким ужасом, что я не смог сдержать родившийся во мне крик. Ахмет обернулся. В следующий момент дух Черной Магии во всей своей красе выскользнул из тени деревьев и предстал перед ним. Несчастный на минуту застыл, затем, повернувшись на подкашивавшихся ногах, в попытке бежать, сделал шаг и свалился в только что раскопанную им могилу.

Уэстон сердито обернулся ко мне, бросив глаза и зубы ифрита.

– Ты все испортил, - он чуть не плакал.
– Возможно, мы могли бы увидеть кое-что интересное...
– Тут его взор упал на мертвого Абдула, взиравшего на нас из гроба широко открытыми глазами, покачнулся, зашатался и упал вперед, лицом вниз на землю рядом с нами. Мгновение он лежал, затем тело, без всякой видимой причины, перекатилось на спину и застыло, глядя в небо. Лицо было покрыто землей, смешавшейся кое-где со свежей кровью. Гвоздь прорвал ткань и поранил тело; была видна одежда, в которой Абдул умер, поскольку арабы не омывают покойников, гвоздь разодрал ее довольно сильно, обнажив плечо.

Уэстон хотел что-то сказать, но осекся. Затем:

– Я пойду и сообщу обо всем в полицию, - сказал он, - если ты останешься и проследишь, чтобы Ахмет не сбежал.

Но, поскольку я наотрез отказался, мы накрыли тело гробом, чтобы защитить его от ястребов, связали Ахмета его же веревкой и отвели в Луксор.

На следующее утро Мухамед пришел к нам.

– Я так и думал, что Ахмет знает, где деньги, - торжествующе заявил он.

– И где же?

– В маленьком кошельке на плече. Эта собака уже начал отвязывать его. Взгляните, - и он достал его из кармана, - все в английской валюте, по пять фунтов каждая, а всего их здесь двадцать.

Мы придерживались иного мнения, ибо даже Уэстон предполагал, что Ахмет надеялся услышать тайну о спрятанном сокровище из мертвых уст, а затем снова убить воскресшего покойника и похоронить его. Но это только наши домыслы.

Интерес также представляли те два черных кубика, которые мы подобрали и которые были покрыты причудливыми символами. Однажды, когда Махмуд демонстрировал нам свои способности по "передаче мысли", я вложил один из них ему в руку. Это возымело эффект: он громко воскликнул, что ощущает присутствие Черной Магии, и, хотя я был в этом совершенно не уверен, все же счел, что для безопасности следует бросить в Нил где-нибудь на самой его середине. Уэстон немного поворчал, говоря, что хотел взять их с собой и показать в Британском музее, но мне кажется, что эта мысль возникла у него несколько позже.

МИССИС ЭМВОРС

Деревушка Максли, где прошлым летом и осенью случились эти странные события, лежит среди вересковых зарослей и величественных сосен Сассекса. Вряд ли во всей Англии вы найдете местечко более приятное и живописное. Ветер с юга доносит свежее дыхание моря, вершины, окружающие его с востока, спасают от мартовских холодов, а на многие мили к западу и северу протянулись пряные заросли вереска и сосновых лесов. Местное население невелико, но вы вряд ли сможете пожаловаться на отсутствие удовольствий. Приблизительно на середине единственной улицы, широкой, с зелеными лужайками по обеим сторонам, возвышается маленькая церковь норманнского периода, с древним, давно заброшенным кладбищем; остальное пространство занимают десятки небольших, солидных георгианских домов, красного кирпича, с высокими окнами, цветниками при парадной двери и садиками на заднем дворе; десяток магазинчиков и несколько протяженных строений, крытых соломой, в которых проживают работники из близлежащих поместий, завершают картину деревушки. Эта идиллия, впрочем, нарушается по субботам и воскресеньям, когда главная дорога, ведущая из Лондона в Брайтон, превращает нашу тихую улицу в гоночный трек для стремительно проносящихся автомобилей и куда-то спешащих велосипедистов.

Щит с надписью, призывающий их снизить скорость, как кажется, служит обратному; дорога впереди прямая и открытая, так что, в общем-то, не существует причин, по которым они должны были бы поступать иначе. В качестве протеста местные дамы при приближении автомобиля прикрывают личика платочками, хотя улица заасфальтирована и эта предосторожность, якобы спасающая от пыли, излишняя. Но вот наступает вечер воскресенья, шумные дни уносятся прочь и впереди нас опять ожидают пять дней безмятежной тишины. Железнодорожные забастовки, время от времени сотрясающие страну, нисколько нас не тревожат, поскольку большинство обитателей Максли никогда ее не покидало.