Он понимал, почему Аня от него бегает.

Ей нельзя было принимать гормональные противозачаточные по медицинским показаниям, и супруги всегда пользовались презервативами. За все время, пока они были вместе, всегда все было в порядке.

Они всегда планировали ребенка гипотетически. Никто не был чайлдфри, в перспективе, когда-нибудь им хотелось иметь детей. И вот внезапно Аня стала нервничать, злиться. Дима списывал все на женские заморочки, пока жена не пришла к нему с десятком положительных тестов. Прежде чем Дима успел хотя бы рот открыть, Аня в свойственной ей категоричной манере заявила, что аборт делать не собирается. Мужчина облегченно вздохнул. Ему всегда казалось странным, диким когда замужние, состоявшиеся женщины делали это. Они с Аней могли позволить себе завести ребенка, хотя бы финансово это было возможно.

Дима открыл окно и закурил. В последние полгода он стал курить значительно больше. Оно и понятно, внутреннее напряжение, которое отпускало его только во сне, не находило выхода, а от сигарет как-то становилось легче.

— Ты опять куришь? — хрипло спросила Аня, внезапно появившаяся на пороге. Погруженный в мрачные думы, мужчина не услышал ее шагов в коридоре. Девушка по-детски, кулаками потерла глаза. Дима внимательно на нее взглянул: как всегда пытается держаться, но лицо все еще слегка опухшее не то ото сна, не то от моря слез. Аня села за стол и прикрыла глаза ледонью, чтоб закатное оранжевое солнце не слепило.

— Курю, — кивнул Дима. Он затушил сигарету в раковине и прикрыл окно, а затем сел рядом с женой и обхватил ее за плечи. Аня попыталась отстраниться.

— От тебя пахнет сигаретами, — тихо пояснила она, уставившись куда-то в пол.

— Если схожу за жвачкой, смогу тебя поцеловать? — так же тихо спросил Дима. Жена ничего не ответила, только коротко вздохнула. Приняв это за согласие, мужчина отправился в прихожую, где выудил из кармана пальто мятный Орбит и закинул сразу пару подушечек в рот.

Аня все так же сидела за столом, жмурясь от быстро садящегося солнца.

— Нам надо все-таки поехать за подарком Васе, — сказала девушка, мельком глянув на мужа.

— Я позвонил и сказал, что мы не приедем. Что я заболел в Америке, и мы боимся ее заразить. Завтра она получит цветы от курьера, так что не переживай, — спокойно сказал мужчина, снова садясь рядом с женой. Он осторожно, будто боясь спугнуть момент, взял ее за подбородок и чуть приподнял ее лицо. Аня не сдалала попытки отстраниться вопреки ожиданиям. Неужели растеряла свой боевой дух? — Ань, я люблю тебя. Обними меня, — ласково попросил Дима, привлекая неподатливое тело девушки к себе. Аня глубоко вздохнула и ткнулась ему в шею, обхватив торс руками. — Да, вот так. Все будет хорошо, слышишь? Мы справимся. Обязательно справимся.

— Да, я знаю, — шепотом ответила жена. Дима снова услышал в ее голосе близкие слезы. Мужчина обнял ее покрепче. — Просто… мне очень… больно.

Ее голос начал прерываться, Дима слегка отстранил ее от себя, чтоб посмотреть в лицо. Да, так есть. Вот-вот снова начнет плакать.

Но Дима был даже рад этому. Если плачет, хначит лед тает. Значит, есть надежда что-то изменить, исправить. Достучаться. Пускай плачет. Это лучше пустой улыбки и мертвого безразличия.

— Пойдем-ка обратно в постель, черепашка, — тихо сказал Дима, поднимаясь со стула и выждая подняться жену, мотающую головой и стороны в сторону в знак несогласия. — Пойдем, пойдем, — словно маленького ребенка уговаривал ее мужчина, ведя по коридору. — Я и Юсупову позвонил, сказал, что мы с тобой берем откулы, которых уже накопилось до фонаря. Так что будем отдыхать. Спать, есть. Разговаривать.

Аня забралась на кровать, Дима лег рядом и обнял жену со спины. Она прижалась к нему, крепко-крепко обхватив сильную руку, оказавшуюся у нее на животе, и поднесла ее к своему лицу. Дима послушно начал гладить ее по щеке, а Аня первый раз за почти полгода стала тереться своей щекой об его ладонь. Это было очень старое, знакомое выражение ее нежности, которое Дима обожал. Мужчина убрал спутавшиеся волосы с шеи и легко поцеловал едва заметную маленькую жилку, убегающую куда-то за ухо.

Аня плакала.

— Потом, когда выспимся, закажем пиццу. Огромную, с тонной сыра. Неполезную. Слышишь, Ань? — тихо спросил Дима. Жена мелко закивала, не в силах ответить. Ее душили рыдания, вырывая лишь судорожные всхлипы вместе с иканием. — И два литра колы. И мороженое. Твое любимое, шоколадное, и польем его шоколадным сосусом. И сверху присыпем шоколадом.

Аня сдавленно рассмеялась, а затем совершенно неприлично шморгнула носом. Дима улыбнулся. Это была его жена. Живая, настоящая, несовершенная, желанная. И сейчас он обнимал ее, мог касаться, слышать запах ее шампуня, утирать слезы. Внутри разливалось какое-то тихое, спокойное счастье.

Аня закопошилась и развернулась лицом к мужу. Она прижалась к нему потеснее и приложила ухо к груди. Ей нравилось, как ухает большое сердце где-то внутри, мерно качая кровь. Дима гладил ее по спине, постепенно спуская руку ниже, к кромке джинсов. В конце концов, если уж пробивать панцирь, так до конца.

Но стоило забраться рукой под водолазку и переместить ее на талию, как Аня заметка напряглась.

— Дима? — настороженно спросила девушка, попытавшись сменить положение. Этот тот напомнил мужчине их первый раз. Аня тогда спросила точно так же, чуть испуганно.