Оставив позади Каменный Пояс, спасательный модуль наконец выбрался на малооживленную космическую трассу, и впервые за все время, прошедшее после взлета, сигналы бедствия, требовавшие экстренной помощи, стали распространяться, не встречая статических помех.

Но Джерри еще не знал об этом и, не замечая ничего вокруг, уставился невидящими глазами сквозь иллюминатор в космос. Он вел молчаливую войну внутри своего сознания.

Мейра Силвер ехала в автобусе городской линии и, положив руку на край окна, делала вид, что ее чрезвычайно занимает вид улиц, хотя она давно пришла к выводу, что люди не меняются. Продвигаясь от планеты к планете, они постепенно заселили всю Галактику, но, где бы им ни приходилось обосновываться, они сохраняли свои основные черты. Человек. Человечество. Человеческий род. Оболочки индивидуумов могли расти, стареть и умирать, но на смену им появлялись новые тела, и все они стремились отыскать какое-то значение в своем существовании. У всех людей были задатки каких-то способностей, но большая их часть не знала, как ими воспользоваться.

Карр частенько говорил об этом стаде:

– Ну почему они такие безрассудные? – Это всегда звучало как жалоба.

Однажды он сказал ей, что все люди делятся на три группы. Всего лишь на три. Тех, кто создавал вещи, тех, кто их ремонтировал, и на тех, кто ими пользовался. И вот эта последняя, самая многочисленная группа, состояла из паразитов. Карр презирал их, даже несмотря на то, что они сделали его знаменитым. Жизнь без творчества была для Карра немыслима. В перерывах между заданиями он все время что-то создавал. Их квартира постоянно была завалена красками, мебель запачкана следами гипса или глины. В углах валялись всевозможные электронные блоки и отдельные детали. Галереи охотно принимали все его работы, и до самой своей гибели Карр являлся любимцем критиков. Завороженные их хвалебными отзывами посетители раскупали все, что только выходило из его рук, едва ли не в ту же секунду.

Мысли о Карре продолжали витать в голове у Мейры, и в этот раз ей не хотелось избавляться от них. До тех пор пока она помнила его, пока могла видеть и осязать его работы, какая-то его частица продолжала жить. Но, господи, как его ей не хватало. Мейра сходила с ума, скучая по его крепким, жарким объятиям, его искреннему, заразительному смеху и сарказму, выдававшему в нем недюжинный талант философа. Ей еще никогда и ни в чем не удавалось достичь такой степени близости.

Мейра прислонилась головой к окну и наблюдала за людьми ленивым, скучающим взглядом из-под длинных ресниц. Она видела и замечала гораздо больше, чем мог кто-либо предположить, случайно остановив взгляд на ее стройной фигуре, которая была туго обтянута платьем кричащей расцветки. Тело ее расслабилось, слегка покачиваясь в такт движения автобуса.

Два близнеца-солнца скользили по небу в направлении горизонта, окрашивая атмосферу в оранжевый цвет. Окраины Белоза-Сити окрасились в золотистые тона. Верхушки небоскребов как бы плыли над иссиня-черной тьмой, которая, подбираясь снизу, стремительно захватывала этаж за этажом. Странные, причудливые очертания промышленных предприятий перемежались с более привычными формами деловых и жилых кварталов. Зрелище за окном автобуса напоминало сюрреалистическую картину, сохранившую свою привлекательность до тех пор, пока зритель не подходил поближе, чтобы рассмотреть получше каждый элемент, затем в ужасе отшатывался, поняв наконец, что это в действительности являлось художественным воплощением мечты сумасшедшего. Это было уродливое смешение стилей, старого и нового, постепенно начинавшее приходить в упадок Мейра не пришла в восторг от увиденного. Ведь она терпеть не могла эти города. Она тонула в них, задыхалась. Все эти признаки упадка и загнивания страшно удручали ее и приводили в уныние. Внизу на улицах виднелись тени, отбрасываемые высокими эстакадами, к которым прилепились специальные дорожки для пешеходов, открытые для простого люда и закрытые для тех, кто по своему социальному положению и в прямом и в переносном смыслах парил над рабочими, потевшими внизу, добывая свой хлеб насущный. Эти же люди сейчас ехали после работы в автобусе, наполняя его запахами пота, грязной одежды, дешевого одеколона. У них неприятно пахло изо рта – следствие низкосортной и не очень свежей пищи. Впереди Мейры сидели несколько подростков, и ей захотелось на несколько секунд проникнуть в их сокровенные мечты, понять, к чему они могут стремиться, что может быть их идеалом, идеалом тех, кто живет в чреве этого ужасного города. В ее голове вдруг что-то вспыхнуло, и она перенеслась на много лет назад, в собственное детство, протекавшее в длинных, стерильно чистых коридорах, внутри огромных стальных труб, из которых состояла космическая станция «Тета». Несмотря на отличие в физическом развитии, в интеллектуальном плане ее детство протекало точно так же. Покончив с воспоминаниями, Мейра вновь принялась глядеть в окно.

Нижние улицы не были изолированы от атмосферы, и Мейра без особой радости вдыхала в себя эту вонючую смесь. В утреннем прогнозе погоды дикторы бодро вещали об улучшении качества воздуха в городе и заверяли, что для незащищенного дыхания он вполне безопасен. Носовые фильтры почти не помогали, а в глазах сильно щипало. Все это лишь усугубляло ее и без того мрачное настроение. Тем не менее она изобразила на своем лице улыбку, скупую и циничную, и, выйдя из автобуса, окунулась в людской поток, двигавшийся по тротуару в обоих направлениях.

Из открытых дверей заведений доносилась громкая музыка, слышались голоса подвыпивших посетителей. Эта часть города отличалась грубыми нравами. Мелькали яркие огни рекламы, и прямо на тротуаре светились голограммы, откровенно иллюстрировавшие, какие удовольствия ждут тех, кто рискнет зайти в заведение. Голограммы потрескивали статическим электричеством и, когда кто-нибудь проходил сквозь них, исчезали.

Мейра не спешила. Она призывно повиливала бедрами и без устали работала челюстями, жуя кусочек чистима. Платье из синтетического чремлима столь плотно облегало ее тело, что обрисовывало до мельчайших подробностей все контуры фигуры – упругие, большие груди и крутые, стройные бедра. Казалось, будто идет обнаженная, розовокожая красавица, обещающая немыслимые удовольствия тому, кто пойдет с ней. Сверху на платье была накинута гравитационная сеть. Голограммы вспыхивали и гасли, салютуя ее появлению. В ушах у нее покачивались сережки-летрогемы, а гибкие запястья охватывали массивные браслеты.

Ее сразу же приметили, и пара потенциальных клиентов заторопилась было к ней, но Мейра без труда охладила их пыл парой предостерегающих слов и ухмылкой, затем двинулась дальше.

– Эй, розочка! – крикнула ей какая-то проститутка, стоявшая у стены. – Ты напрашиваешься на неприятности.

Одетая в потрепанный костюм ядовито-зеленого цвета, эта женщина неопределенного возраста хищными глазами высматривала в толпе подходящую жертву, не забывая смачно втягивать в себя дым наркопалочки, торчащей у нее во рту и прыгавшей при каждом движении ее губ.

От наркопалочки исходил приторно-сладкий запах, и Мейра, чуть отвернувшись в сторону и стараясь не дышать, спросила:

– О чем это ты?

– У тебя есть покровитель? Если нет, то не худо заиметь его, и побыстрее. – Женщина поскребла пальцем с длинным ногтем у себя за ухом. Явно наслаждаясь этой процедурой, она кивнула в направлении улицы. – Это территория Бернарда. Все девочки в этом квартале работают на него, и я тоже. А тебя тут что-то раньше не было видно.

– Не слыхала я ни про какого Бернарда. – Мейра бросила взгляд на проезжую часть улицы и заметила, что к ним направился шикарный красный автомобиль с гравитационной подвеской, наличие которой являлось безусловным нарушением правил. Машина стоила бешеных денег и наверняка принадлежала этому самому Бернарду.