Но теперь первым делом нужно было встретиться со Ступаковым. У нас была версия, пока не подтвержденная. Хотя вполне вероятная. И нам нужно было ее уточнить. Чтобы наверняка знать от какой печки плясать.

Мы уже собрались было уходить, чтобы оставить Угрюмого в более приятном для него обществе — наедине с бутылкой. Но на сей раз он сам нас остановил. Не спеша вышел из комнаты и тот час вернулся, держа в руках какую-то изрядно потрепанную школьную тетрадь. Он протянул ее нам и пробурчал.

— Взгляните на досуге, может быть, вас это заинтересует. Хотя по мне — это полная чушь. Бред тайного алкоголика.

Мы вопросительно взглянули на Угрюмого. Но он так же неторопливо продолжал.

— Случайно нашел здесь. Это дневник поэта. Но, учитывая, что он частенько спускался в погреб за очередной бутылкой, вполне возможно, что его фантазия не просто играла, а изрядно переигрывала. А теперь извините, ребятки. Мне нужно побыть одному.

И он, резко повернувшись к нам спиной, целеустремленно направился к буфету. Где его ждало утешение. Которое хотя бы на ночь поможет ему забыть о смерти близкой ему женщины.

Неожиданно раздались громкие удары напольных часов. Мы машинально отметили время. Ровно пять часов. Что ж, похоже, даже часы сделали нам довольно ясный намек, что в этом доме нам больше делать нечего. И пора навестить доктора Ступакова. Наверняка уже получившего первоначальные результаты вскрытия. И мы тихо удалились под оглушительный бой, равномерно отсчитывающий наши шаги.

Ступакова к счастью мы застали дома. Его состояние, правда, мало чем отличалось от состояния Угрюмого. Единственное отличие было в том, что доктор сидел за круглым столом, уткнув лицо в ладони. И никаким образом не прореагировал на наше появление. Похоже, не только у Угрюмого была тайна. Ступаков также не мог так сильно переживать смерть посторонней женщины. Чувствовалось, что Лариса Андреевна не была ему посторонней.

Мы уже собирались либо кашлянуть, либо потопать ногами, чтобы как-то намекнуть о своем существовании. Но не успели, потому что неожиданно запипикало радио. И спокойный голос диктора объявил время: «Семнадцать часов. Ноль-ноль минут.»

Мы с Вано недоуменно переглянулись. И машинально посмотрели на свои часы. Что ж. Все совпадало. Наши часы тоже показывали ровно пять. От дома Угрюмого до Ступакова минут пятнадцать — не больше. Похоже, древние часы поэта дали сбой.

Елки-палки! Это ведь означило только одно!.. Это означало, что вся ситуация приобретала уже совсем иное значение. И об этом следовало хорошенько подумать. Но так как мы находились у доктора. И он наконец удостоил нас своим вниманием, с удивлением разглядывая нас. Свои предположения и вычисления мы решили оставить на потом.

— Что вам нужно? — резко спросил Ступаков. Не скажу, чтобы он был приветлив и встретил нас с распростертыми объятиями. Его лицо было мокрым от слез. И, похоже, он не хотел, чтобы мы это видели.

— Нам нужна малость. Всего лишь узнать результаты вскрытия.

Ступаков вновь повернулся к нам спиной. И глухо ответил.

— Как и предполагалось. Она покончила собой, приняв большую дозу успокоительного. Смерь наступила между 14.20 и 14.40. У вас все?

— Не все! — резко ответил Вано. — И не пытайтесь нас выставить отсюда. Мы знаем гораздо больше. Но хотелось бы это услышать от вас.

Вано первым обогнул стол с другой стороны и демонстративно уселся напротив Ступакова. Я последовал его примеру. И сел рядом.

— Мы знаем, что вы питали самые добрые чувства к покойной. Но нас сейчас интересует не это, — начал Вано.

Ступаков протер очки носовым платком. Нацепив их на нос. Он залпом выпил стакан холодной воды. Он пытался успокоиться. Но сцепленные изо всей силы руки говорили о том, что ему это удавалось с трудом.

— Зачем к вам приходила Лариса Андреевна перед смертью? — хотя мы этого не знали наверняка, но Вано задал этот вопрос таким уверенным тоном, что Ступаков растерялся.

— Зачем? — он машинально снял очки. Часто заморгал близоруким глазками. Потом вновь их надел. — Какое это имеет отношение к делу? Ну, приходила — и приходила…

— Запомните, доктор, незадолго до того как пойти к вам, она говорила с нами.

Ступаков резко поднялся и попытался вновь налить себе воды из графина. Но его руки так дрожали, что ему это не удалось. Он быстрым шагом подошел к окну. И вновь оказался спиной к нам. Он по-прежнему не хотел, чтобы мы видели его слезы.

— Вы хотите сказать, что я виноват в ее смерти, — сказал он дрожащим голосом. — Впрочем, можете не говорить. Так оно и есть. Но клянусь…. Клянусь вам. Я не ожидал, что она так поступит. Напротив… Она спросила меня, есть ли шанс на спасение. И я ответил… Нет, пожалуй, я даже сумел ее убедить, что есть.

— Она и раньше была занесена в список больных раком. Почему вы сказали ей об этом только сегодня?

— Я не мог… Месяц назад она стала жаловаться на плохое самочувствие. Я послал ее анализы на исследование. Пришел положительный ответ. Это ужасно… Я любил ее… Впрочем вас это не касается… Когда умер ее муж… Я смел думать, что у меня есть шанс. Пройдет время, она успокоится. Но если бы я сказал ей правду, она бы ни о чем не смогла больше думать. Кроме смерти. И это естественно.

— Но что же случилось сегодня? Почему сегодня вы все-таки решились сказать правду?