Так захлебнулось и завершилось вражеское наступление на Орловско-Курском направлении.

Наши же войска в эту ночь готовились к контрудару. На исходные позиции выходили танки, подтягивалась артиллерия, на дорогах не умолкал и не прекращался неутомимый труд войны — подвозились снаряды, мины и патроны, двигались колонны пехоты. И люди, усталые и измученные битвой с врагом, выдержавшие и отразившие натиск огромной силы, не могли уснуть — они ждали вести, самой радостной и волнующей для солдата, — о начинающемся контрнаступлении. Они не сомневались, что врагу будет нанесен контрудар, хоть еще ничего точно не знали. С первых дней оборонительных боев они, движимые внутренним убеждением, надеялись, что наступит час, когда наши войска атакуют врагов. И эту убежденность, выросшую теперь в неодолимую веру, они пронесли сквозь огонь и смерть битвы. Это была воинская, даже душевная потребность людей, испытавших в эти дни и горечь утрат, и великое напряжение битвы, людей, несших в себе предсмертную боль, муки и заветы павших в этой битве.

Но весть о контрнаступлении не пришла ни на рассвете, ни утром. Дважды появлялся вестовой в полуразрушенной избе, где мы лежали на полу в тревожной настороженности. Но он то привозил газету, то вызывал зачем-то капитана Николая Махрова. «Можно еще отдохнуть», — с неопределенностью заметил капитан, когда он вернулся, и в ту же минуту заснул крепким солдатским сном.

Утром я встретил здесь Алексея Ванякина. Это тот самый Ванякин, «левый край второй сборной «Спартака». Он стал воином, вожаком минеров, которых называют «людьми с движущейся смертью». Они не только минируют поля и дороги, а ждут, пока на них подорвутся танки и орудия врагов. Нет, это не простое дело. К тому же они учитывают, что враг пользуется разведкой. Ванякин и его люди закладывают тонны мин там, где фашисты идут, убежденные, что путь не опасен. Да, приходится жить и трудиться под огнем и артиллерийским обстрелом, придумывать самые хитроумные уловки и появляться на поле битвы в минуты наивысшего напряжения. Война, ведущаяся на больших пространствах, потребовала создания таких отрядов с «движущейся смертью». Всю землю и все дороги нельзя заминировать. Но Ванякин переносит минное поле с быстротой и смелостью, необходимыми в бою, управляет минами на виду у врага, не подозревающего, что только что разведанные овраг, дорога или холм таят в себе огонь и смерть. Ванякин уже насчитывает восьмой десяток танков, подорванных на его движущихся минных полях. Теперь он торопится к полю боя, где его минеры должны проделать проходы для наших танков и пехоты, которые еще ночью вышли на исходные позиции.

Контрудар намечен на полдень, и Ванякин, как и все воины, готовится к наступательным боям.

Полдень меня застал на пути к полю боя. В притихшей земле, где-то впереди нас, взорвалась бомба, за ней — другая, третья. В небе появились наши бомбардировщики и штурмовики. Они шли справа и слева, тремя ярусами. «Ну, началось!» — вскрикнул кто-то, хоть все и так понимали, что их ожидания оправдались, желания сбылись. Атака наших войск началась без артиллерийской подготовки, с внезапностью и мощью крепкой, закаленной хорошо вооруженной армии. Авиация заменила артиллерию — бомбовый удар наносился по позициям, орудиям, окопам, танкам врага. Вот прошла девятка штурмовиков, она пикирует, за ней появляются три девятки бомбардировщиков, их сменяют наши пикировщики, вновь — штурмовики, бомбардировщики, оберегаемые истребителями, движутся нескончаемой воздушной армадой к балке.

С наблюдательного пункта, расположенного на холмике, вблизи поля боя, виден огненный вал, созданный нашей авиацией. Он бушует и разрастается, земля вздрагивает от гула и взрывов. А все новые и новые девятки и семерки, прицелившись, с ревом пикируют и, освободившись от бомб, плавно выходят низко над землей, проносятся над нашими траншеями и окопами.

Наша авиация господствовала над полем битвы, которая должна была начаться атакой танков и пехоты. Люди поднимались из траншей, ложились на землю, запрокинув голову, — им хотелось самим, а не только глазами наблюдателей, сидевших в укрытиях, увидеть этот огонь возмездия. «Теперь и они узнают ад», — замечает кто-то. «Еще, еще идет», — перебивают его. Вновь пикируют наши штурмовики и бомбардировщики, образуя в небе круг, нечто вроде чертова колеса, вновь вздымается и земля, и огонь, и дым над балкой и пригорком, клочком земли, который надо теперь, в этот полуденный солнечный час отбить у врага.

«Сюда, сюда, зайдите сюда», — доносится чей-то повелительный басок. Я оборачиваюсь и вижу человека в комбинезоне с незажженной папиросой в зубах. Это полковник Конев. Он стоит, прислонившись к брустверу, и зовет всех в укрытие, потому что артиллерия врага уже открывает заградительный огонь. Конев наблюдает за всем, что происходит вокруг, лишь изредка входит в блиндаж, и оттуда доносится его просьба, передаваемая по телефону: «Дайте им еще, прибавьте огоньку!» — и новые армады бомбардировщиков и штурмовиков летят сюда, и Конев провожает их пристальным и долгим взглядом, деловито подсчитывая тонны бомб, которые они несут врагу.

Да, он хозяин раскинувшегося перед нами поля битвы, этот низкорослый и широкоплечий человек. Его занимают теперь люди — и те, которые окружают, и те, лежащие впереди. Он никого не забывает: «Как там Ведющенко?» Ему отвечают: «Дошел до Кукушкина». Ведющенко — это связист. С двумя красноармейцами он тянул провод к наблюдателям под ураганным обстрелом. Один из них был убит, второй — ранен, но Ведющенко сам донес катушку, установил связь. «Ну, давайте Кукушкина», — бросает он телефонисту, сидящему в темноте блиндажа. Конев возвращается в траншею с уже измятой, но так и не прикуренной папиросой. «Все в порядке», — замечает он. Олег Кукушкин поведет людей в атаку. Он уверяет, что будет обедать на высоте 257,1, а Кукушкин не дает пустых обещаний. Стало быть, все в порядке.

Из кустов по ходу сообщения идет танкист Андрей Бекшеев. Он показывает Коневу по карте — танки пойдут лощиной во фланг высоте 257,1. Потом Бекшеев бежит к себе, пригнув голову. Начинается атака. Можно чуть-чуть подняться и наблюдать. По силе и плотности огня, по разрывам вражеских снарядов можно определить и силу сопротивления врага. По ним бьют наши артиллерийские батареи. С оглушающим ревом к небу поднимается огненный смерч. Это залп наших «катюш». Танки мчатся к высоте, уже окутанной дымом. Теперь передо мной тот клочок земли, к которому надо приближаться с осторожностью и опаской. Но именно здесь концентрируются усилия и труд, воля и знания тысяч советских людей. Здесь испытывается все, что связано с войной, — и оружие, и люди, их умение, бесстрашие и верность долгу.

«Уходят, уходят», — докладывает лежащий вверху наблюдатель. Теперь и все присматриваются. Да, фашисты, не выдержавшие ударов нашей авиации и артиллерии, зажатые двумя колоннами атакующих танков, отступают с высоты, которую они штурмовали три дня и три ночи. Врагов теснят к деревне, она уже горит, и им приходится идти в огненном коридоре. Конев вызывает Кукушкина:

— Ну как там — чего задерживаешься? Не тяни, иди на плечах, понятно?

Кукушкин отвечает:

— Есть идти на плечах врага — он там заградительный огонь создал у деревни. Ну, бог с ним, я обойду, пусть остаются здесь со своим огнем, не беда, — больше пленных будет.