Вошел вестовой, покрасневший, продрогший. Его вороненый автомат побелел от морозного инея. Вестовой принес печальную весть, которую он сообщил шепотом политруку: в окопе пулеметчиков только что умер лейтенант Мирон Яхно. Политрук покосился на скамью, где дремал капитан, потянул к себе поближе вестового, допытываясь о деталях гибели Яхно. В это время снова загремела артиллерия, капитан вскочил, вышел из избы. Он вернулся через минуту и сказал: «Уже скоро светать будет, — с чем пришел, Силкин?» — спросил он у вестового. Но за него ответил политрук:

— Фашисты никак не могут опомниться после вечерней атаки… Они пробовали прорваться лощиной, но там их встретили пулеметчики… Вот молодцы. Скосили до роты врагов. Вот какие дела, капитан, — закончил политрук с какой-то неестественной ноткой в голосе, которую не мог не уловить Николай Владимирцев, хорошо знавший политрука.

Он вынул папиросы из полевой сумки, завернул в газету и подал вестовому:

— Отдашь лейтенанту Яхно, — он забыл папиросы.

Вестовой в нерешительности протянул руку, взял пакетик, повертел его, взглянул на политрука. Тот встал и тихо произнес:

— Умер Яхно, погиб наш лейтенант.

Владимирцев сразу съежился, вглядываясь в вестового широко раскрытыми глазами. В маленькой избушке молчали, потому что весь батальон знал: Яхно — давнишний и большой друг Владимирцева. Они росли в одном селе. Накануне вечером разведка донесла, что враги пытаются обойти село. Капитан выдвинул туда пулеметчиков и вместе с ними послал самого отважного и близкого человека — лейтенанта Мирона Яхно.

— Как это случилось? — спросил капитан.

Двенадцать танков и две роты пехоты атаковали правый фланг части. Там, кроме наших пулеметчиков-пехотинцев, были и танкисты, — пять средних советских танков, спрятанных в засаде. Они вступили в бой с двенадцатью вражескими танками, подорвали и подожгли пять машин. Тем временем наши пулеметчики открыли ураганный огонь по вражеской пехоте. Крики и стоны фашистов начали заглушать даже рев моторов и орудийные выстрелы. Яхно был среди пулеметчиков, и когда был убит один из них, сам лег к пулемету. Атака была отражена, но в ту минуту, когда оставшиеся вражеские танки поворачивали назад, уже покидали поле боя, Яхно увидел пылающий советский танк. Он двигался вдоль лощины, расстреливая из пулемета и давя гусеницами убегавших врагов. Наш танк продолжал драться, даже когда он был объят пламенем. Гибель экипажа казалась неминуемой, и Яхно, по-видимому, решил его спасти.

Он пополз к горящему танку, улучил мгновение затишья, вскочил на броню, постучал автоматом по крышке люка, крикнул: «Оставить машину!» Чья-то рука открыла люк. Потом Яхно помогал вытаскивать из танка уже начинавших терять сознание людей. На морозе они очнулись, отползли в сторону, жадно глотая снег. И никто не заметил, что, спасая танкистов, начал гореть и сам Яхно. Он почувствовал это слишком поздно, быстро сбросил с себя пылающие полушубок, валенки, гимнастерку. Все это бросил на снег. Но ожоги были слишком велики. В этот момент Яхно был ранен осколком разорвавшейся вблизи мины. Пулеметчики, подбежавшие к лейтенанту, отнесли его в окоп. Там санитар перевязал рану. Яхно очнулся, начал расспрашивать о судьбе танкистов. Потом привстал и произнес: «Ничего не вижу… Пожег глаза…» Скоро лейтенант снова потерял сознание, его уложили на носилки, чтобы доставить в госпиталь, но лейтенант был уже мертв.

Капитан выслушал рассказ вестового и больше ни о чем не спрашивал. Прошли минуты тягостного молчания. Потом Владимирцев встал, подошел к карте и больше себе, чем окружающим, сказал:

— Вот какой был человек.

Как и в предыдущие дни, противник проявлял наибольшую активность на Клинском и Истринском направлениях. Здесь он предпринял две атаки. В районе Истры фашисты пытались обойти наши войска с северо-востока и северо-запада. Три дивизии бросили они в бой — 7-ю танковую, 106-ю и 23-ю пехотные. Однако обход не удался, атака была отбита. Но нынче утром враги возобновили свою попытку обойти наши позиции пехотой и танками. 16-я армия генерала Рокоссовского весь день вела тяжелый бой с немецкими войсками.

Такие же кровопролитные бои вели и наши гвардейцы, которые сдерживали наступление врага, стремящегося прорваться в глубину нашей обороны. Фашистам удалось занять одно село, но дальнейшее продвижение фашистов приостановлено. Здесь, на этом участке Волоколамского направления, наши гвардейцы действовали вместе с танкистами, накосили тяжелые удары немецкой моторизованной пехоте.

В бою в районе Солнечногорска приняли участие наши танки. Немцы сосредоточили свою пехоту и создали до сотни противотанковых огневых гнезд. Кроме этого, в землю было зарыто много танков, оставшихся без горючего.

Враги встретили советские войска ураганным огнем. От разрыва снарядов временами становилось светло, хоть уже был вечер.

На Можайском и Малоярославецком направлениях велись только артиллерийские и минометные перестрелки, поиски разведчиков.

С той же интенсивностью, как и в предыдущие дни, продолжаются бои на Сталиногорском направлении. Там конная гвардия Белова наступает при поддержке танков, освобождая села от прорвавшихся туда немцев. Местами враги бегут, бросая даже оружие и боеприпасы. В течение дня наши конногвардейцы и танкисты продолжали преследовать фашистов.

Таким образом, пятнадцатый день ноябрьского наступления на Москву не внес существенных изменений на фронте, но положение продолжает оставаться серьезным и напряженным. Враги сконцентрировали на Клинском и Волоколамском направлениях много сил, пытаясь действовать то излюбленными «клещами», то обходами, то неожиданными прорывами. Кое-где врагам удается продвинуться. В связи с этим остается особенно острой обстановка на Волоколамском направлении.

Если проследить за всеми операциями, боями, атаками врагов на Клинском и Волоколамском направлениях, то эти пятнадцать наступательных дней представятся в виде гигантского побоища для врага. Он несет большие потери, силы его ослабевают, дивизии изматываются, а усталость гитлеровских солдат возрастает.