Рудаков удивился, когда узнал, что будет телефонистом. Только-то всего? Он хотел бы стать пулеметчиком. «Потом посмотрим», — сказал командир. Утром они шли уже в зоне артиллерийского обстрела. Снаряды с непривычным для Рудакова воем летели над головой, рвались где-то в стороне, в лесу. Это был тяжелый день, потому что Рудаков преодолевал в себе гнетущее чувство страха перед смертью. Еще плотнее хочется прижаться к земле, зарыть голову в траву и не думать, ни о чем не думать. Рудакову казалось, что каждый снаряд предназначен именно для него, с тревогой он следил за командиром. Майор был очень спокоен, он попросил кипяток для бритья, а тем временем что-то писал. Рудаков полез в окоп, прижал телефонную трубку к уху, хотя никто еще его не звал.

Ночью начался бой. Он длился десять дней, потому что враги встретили упорное сопротивление. Атаки врагов сменялись контратаками наших войск. Это было в районе Смоленска. Леонид Рудаков сидел в окопе и держал связь с командным пунктом части. Он уже не втягивал голову, не приникал к земле, когда рвались снаряды. Майор прав, смелость — мать воина, она его оберегает от смерти. Десять дней, не стихая, не успокаиваясь, гремела наша артиллерия. В своем окопе Рудаков видел все поле боя — донесения были лаконичными, но выразительными. Он знал, что политрук Сазонов крепко держит правый фланг, что разведчик Берченко уничтожил вражескую «кукушку», что, наконец, у старшего лейтенанта Метелева враги несут большие потери, отступают, бросают автомобили, орудия, минометы. Да, он представлял себе людей, которые дрались вблизи от него. Но ему, Леониду Рудакову, приказано сидеть в окопе, сидеть — и слушать, и передавать, и ни на минуту не отлучаться. Его еще запрашивал начальник связи:

— Как ваша линия?

— Все в порядке, — отзывался Рудаков.

Прибежал майор. Он был возбужден. Намечается серьезная операция — обход фашистов с правого фланга. Эта лощина станет их могилой. Рудаков должен был держать связь с командным пунктом и майором. Телефонист будет своеобразным передаточным пунктом. Командир сказал на ходу:

— Держитесь, следите за линией… Передай, что мы пошли в обход… Понятно?

Рудаков все понимал, он оставался один в окопе и все время связывал майора с командным пунктом части. Весь день телефонист передавал донесения, приказания, даже первые сводки о трофеях. Потом врагов окружили — операция удалась. Рудаков уже кричал на весь лес, когда начальник связи звал:

— Линия Рудакова… Есть ли еще что-нибудь?

Неожиданные выстрелы на опушке леса заставили Рудакова поднять голову. Он увидел фашистов. Они ползли к окопу. Очевидно, их теснили и в поисках выхода им пришлось продвигаться по лесу. Задержать их уже не удастся. Теперь и враги заметили Рудакова. Они начали его окружать, решив, должно быть, захватить линию связи. У телефониста были две гранаты. Он бросил их, одну за другой. Переступая через убитых и раненых, фашисты продолжали двигаться к окопу. Рудакова ранили в плечо. В это время раздался гудок в аппарате. Он взял трубку. Начальник связи ждал донесений. Рудаков сказал:

— Я ранен, но буду держаться…

Еще одна пуля попала в руку. Рудаков перевязал ее. Пришлось действовать левой рукой. Потом он позвонил, что его окружают. Здесь больше нет никого, два связиста ушли с командиром, потянули провод. Вот они его вызывают.

Рудаков прислушался. Майор приказывал выдвинуть пулеметы и уничтожать отходящих фашистов. Рудаков все отчетливо сознавал, хоть кровь уже просачивалась сквозь повязки, ему пришлось снять гимнастерку. Он решил обороняться, у него была винтовка и патроны. Меткие выстрелы сражали окруживших его врагов. Их оставалось не больше десятка. Начальник связи спрашивал:

— Удалось ли задержать кровь? К вам вышли на помощь…

Рудаков ответил, стараясь быть спокойным:

— Кровь задержал, не беспокойтесь… Присылайте скорей телефониста… Если я не доживу — моя линия нужна командиру…

Он поднялся, чтобы прицелиться, и был ранен в третий раз. Рудаков уже не в силах был перевязывать. Он сказал в телефонную трубку, что слабеет, линия в порядке, осталось три патрона, где телефонист. Все это он говорил залпом, словно боясь, что не сможет, не успеет сообщить. Рудаков еще пытался отстреливаться. Но фашисты уже приближались, они ползли, а у Рудакова не было уже ни одного патрона. Он сказал начальнику связи очень тихо: «Прощайте, друзья!» В руках израненного, истекающего кровью телефониста появился кинжальный штык от винтовки — это широкий и острый нож. Он берег его на случай внезапного пленения. Рудаков нащупал сердце, воткнул ручку ножа в землю и прижался всем своим телом к острию.

Его нашли в таком же положении, рука, прижатая к сердцу, очевидно, направляла нож-кинжал. Фашисты не решились тронуть этого героического воина, даже когда он был мертв. Услышав выстрелы в лесу, они бежали. Леонида Рудакова подняли и унесли. На его место сел новый телефонист. Линия Рудакова продолжала связывать передовые позиции с командным пунктом.

Никто не мог заснуть в эту ночь. Леонид Рудаков был близок всем, его все знали. Это он как-то сказал, что у каждого человека должно быть дорогое имя, которое произносят, пусть даже про себя, в предсмертную минуту. У Рудакова много друзей. Имя его становится олицетворением стойкости и большой любви к родной земле. «Линия Рудакова» стала символом самой высокой жертвенности, на какую только способен человек. Тонкая, чуть заметная проволока в сознании людей, знающих о бессмертной доблести Рудакова, приобрела какую-то бронированную силу, фундаментальность, несокрушимость. «Линия Рудакова» — это звучит в части, которой командует майор Юлдашев, как непобедимость, как призыв к смертельной борьбе с врагом. В «линии Рудакова» как бы сконцентрировалась та великая моральная сила советского народа, которая не может быть сломлена — ни огнем, ни танками, ни пушками, ни бомбами. Она сильнее бетона и стали, потому что проходит сквозь сердца и кровь наших людей, дерущихся с фашизмом.

Западный фронт. 1941, июль

Вот человек, который выдержал жестокий и страшный поединок с врагом и пронес через огонь, пытки, угрозы, муки честь сына советского народа, великое звание воина Красной Армии. Это молодой красноармеец Иван Пашков. О себе он говорит с удивительной лаконичностью: «Мы народ — донецкий!» В пехотном полку о нем отзываются с восхищением. На фронте, где так много героических поступков и люди идут в бой с решимостью — победить или умереть, — подвиг Ивана Пашкова вызвал и щедрые похвалы, и гордость, и волнение. Донецкий горняк стал в центре внимания солдат. Раненный, но спокойный и молчаливый, Иван Пашков уже покинул передовую линию, но по окопам, дорогам, батальонам мчалась о ном слава.