Все это воспринимается как фантастика, но люди говорят об этом как о вполне реальных делах самого ближайшего будущего. Их дерзновенная мечта шагает через хребты и океаны, проникает в недоступные районы, мчится в космос.

— Что ж, по-видимому, советский человек, владеющий атомной энергией, поистине становится великаном!

— Если будет мир, — начинает мастер-монтажник, — то мы сможем…

И это «если» бросает легкую тень на их замыслы и мечты.

— Атомный век должен быть только мирным, — резко говорит физик. И сразу же начинает рассказывать о великих возможностях атомной энергетики, о мирном атоме.

Атомный век должен быть только мирным! И тогда он принесет всем людям на земле то, к чему они стремятся тысячи лет, — счастливую жизнь.

Поселок Ново-Воронежский

Воронежской области, 1963, октябрь

В тридцати километрах от Луганска, на шахте имени XIX съезда КПСС треста «Ленинуголь», в лаве крутого падения четвертого участка произошел обвал породы. Все люди, находившиеся в зоне катастрофы, выскочили к штрекам и быстро поднялись на поверхность земли. Только двум забойщикам — Анатолию Шурепе и Александру Малине — не удалось выбраться из лавы.

Никто не знал, в каком месте они находились, в каком уступе лавы добывали уголь, и, как это бывает в атмосфере беды, начали возникать различные спасительные догадки. Кто-то высказал предположение, что Шурепа и Малина ушли из лавы и поднялись на-гора до конца смены — иногда они так поступали, — а стало быть, и до обвала. Но лампочек Шурепы и Малины на месте не оказалось, да и ламповщица Паня не видела забойщиков в раздевалке. Но, может быть, они, не переодеваясь, ушли домой? Это казалось невероятным, но в таких случаях даже невероятное кажется возможным. Послали гонцов в поселки, где жили Шурепа и Малина, но этим только взволновали их семьи — домой они не возвращались. Жены и дети побежали к шахте, за ними — друзья, соседи, да и семьи всех других шахтеров дневной смены. Тревога неслась по шахтерским поселкам, от дома к дому, от семьи к семье. Сомнений не было — Анатолий Шурепа и Александр Малина остались под землей. Их надо было найти. Мало того — если они еще живы, то к спасти.

Естественно, что лучшие и опытнейшие забойщики начали прорубать проход в лаве крутого падения, на которую только что обрушились громадные массы породы. Казалось, что достаточно одного лишь прикосновения руки, чтобы новая подвижка породы, новый обвал похоронил здесь и тех, кто осмелился вступить в поединок с невидимыми и грозными силами стихии.

Через семнадцать часов опаснейшего и непрерывного труда был обнаружен Анатолий Шурепа, а еще через пятьдесят четыре часа спасли и Александра Малину.

Три дня и три ночи весь шахтерский поселок, все горняки и их семьи, все, кто имеет даже самое отдаленное отношение к тяжелому труду углекопов, жили судьбой двух человек, оставшихся под землей. Три дня и три ночи не стихала битва за их жизнь. Три дня и три ночи люди шли по узкой тропе, проложенной между страхом и бесстрашием, надеждой и отчаянием, отвагой и унынием. Двадцать шесть забойщиков с величайшей осмотрительностью и мужеством прорубали себе дорогу, ползли все вперед и вперед, все вверх и вверх по крутым, почти отвесным пластам угля и земли, прокладывали себе путь пневматическими молотками, которые выключались только для того, чтобы прислушаться: не кричит ли кто-нибудь, не зовет ли на помощь, не стучит ли по крепежным стойкам?

За движением этих людей не следили журналисты. По их следам не мчались кинооператоры на своих стремительных машинах, по их пятам не ползли люди с телекамерами или хотя бы с узкогорлыми микрофонами.

Вот почему мне приходится с придирчивой скрупулезностью восстанавливать все детали тех дней на шахте, минуту за минутой, час за часом разматывать клубок событий. И, дойдя до первой ниточки, рассказать обо всем, что произошло на шахте, где трудились и трудятся Анатолий Григорьевич Шурепа и Александр Захарович Малина.

Второй месяц на Луганщине стояла нестерпимая жара. Над степью повисло пыльное облако, солнечные лучи пронизывали его багровым светом. То ли от утренней дымки, то ли от пыльной завесы, застилавшей горизонт, но весь окружающий мир приобрел какие-то причудливые очертания. Издали казалось, что даже терриконники, эти извечные спутники донецкого пейзажа, плыли в раскаленном воздухе, подобно айсбергам в безбрежном море. Впрочем, это представление быстро исчезало — дорога поворачивала в зеленые горняцкие поселки, в тенистые шахтные дворы, где были даже устроены фонтаны. «Новые шахты, — бросил Алексей Иванович, скептически настроенный водитель нашей машины, — на земле вроде парка культуры — фонтаны, цветы, а под землей все тот же уголь…» — «Ну, не тот же, — возразил ему молодой трестовский инженер, ехавший по своим делам на шахту, — теперь и под землей чисто, светло, электропоезда, комбайны…»

Алексей Иванович усмехнулся, у него были готовы возражения, но он явно не решался вступать в спор с инженером в присутствии приезжего человека. Но, помолчав минуту или две, он все же не без иронии спросил:

— Это где же светло и чисто? На «Сутагане»? На четвертом участке?

— Ну, «Сутаган» — это старая шахта, да и она изменилась. А четвертый участок — что о нем говорить? Он кончился.

— Беда помогла. Беда всех уму-разуму учит, — заключил Алексей Иванович, и инженер кивнул головой. Алексею Ивановичу было лет пятьдесят, он вырос в этих местах, всех и все знает, обо всем у него есть свое мнение, на все события свой взгляд, обычно не совпадающий с общепринятым. Было у него свое суждение и о событиях на шахте имени XIX съезда КПСС.