— Почему у тебя такое лицо? — спросила Ирина, входя в квартиру.

— Лицо? Это я вас заждался! Уже волноваться начал.

— А мы на складе провозились. Представляешь, часть наших вещей украли. Так что я решила вывезти по максимуму, пока в машину влезало. Чтобы там как можно меньше оставить.

«Интересно, — подумал Андрей, — аренду склада тоже оплачивал Шамиль? А теперь, когда он не платит, как они договорились? Или тоже пообещали оплатить, схватили, что смогли вывезти, а остальное решили бросить? Похоже на то!»

Стенка, которую Мирошкин много раз видел в комнате Ирины на «Октябрьской», оказалась в ужасном состоянии. То ли в этот, то ли в предыдущий переезд ее сильно поцарапали и, отвинтив дверцы, потеряли часть шурупов, от фасада оторвались элементы декора… Хорошо, хоть стекла были целы. Дополнительно Завьяловы привезли со склада книги — перевязанные веревками, с побитыми переплетами. В основном это была отечественная классика, собрания сочинений, когда-то с большим трудом приобретенные по подписке. «Ни одного полного комплекта, — с досадой решил Андрей, — привезли машину хлама. Куда ставить? Зачем? Небось тараканов полно!» К счастью, со склада забрали еще и книжные полки. Их поставили в коридор, заузив и без того небольшую площадь прохода из комнаты в кухню. Зато в полки и в шкафы стенки поместилась вся привезенная беллетристика. Андрей прошелся по квартире, окинул взглядом обстановку и определил: «Сарай получился. Такой же был у них на «Октябрьской». Нет, ничего хорошего в этой «бабушкиной» квартире никогда не будет. И самоубийство, и публичный дом — все здесь было. Ох, утянут меня за собой мои новые родственники. Но что же делать? Бежать некуда».

Выйдя из туалета, переодевшись в домашнее и вымыв руки, Андрей Иванович сел ужинать рядом с тестем. Мирошкину, после трехразового в течение дня облегчения в некомфортных условиях, очень хотелось снять с себя все и вымыться, полежать немного голым на диване, а затем уж, обернувшись полотенцем, усесться за стол. Но в присутствии тестя все эти действия произвести было немыслимо. Оставалось ждать, стараясь не обращать внимания на зуд, постепенно нараставший в заду. Валерий Петрович безотрывно смотрел на экран телевизора, изредка переключая программы в поисках выпусков новостей — ничто другое, кроме новостей и бокса, Завьялова не интересовало. Приезжая в гости к дочери, он обычно сразу включал «ящик», заменяя новостным шумом необходимость что-либо обсуждать. Беседовать Петровичу не хотелось — разговоры всегда сводились к текущим семейным неприятностям, в которых окружающие справедливо винили его. Поэтому иначе как за просмотром телевизора Мирошкин в последнее время его и не видел. Правда, нельзя сказать, что они вообще не общались. Завьялов не любил получать информацию молча, старался комментировать все увиденное, а если еще и видел на экране каких-нибудь старых знакомых, тут же с чувством засевшей глубоко в душе обиды выкладывал о них кучу гадостей: этот дурак дураком, а тот во время работы в Праге стучал на коллег, а теперь вишь ты… «Почему, вместо того чтобы злобствовать, он не пойдет к этому, например, который был в Праге, и не попросит у него помощи в трудоустройстве», — как-то спросил Андрей Иванович жену. Ирка, конечно, сразу же нашла для отца оправдание: «С кем-то он давно повздорил — отец человек очень порядочный, со всяким дерьмом общаться не будет, при случае в глаза человеку скажет, что он о нем думает. Ну а кому-то он денег должен и теперь стесняется обращаться. У всех старых знакомых успел набрать по мелочам. А сам-то их всегда выручал, когда была возможность и никогда не требовал возврата». Мирошкина поражало, что его жена все еще находила силы выдумывать своего отца. «Скорее всего она это делает из чувства противоречия, не желая соглашаться со мной в том, что тесть — пустое место. Ведь ездила же она тогда к ним в «Отрадное», заставляла делать ремонт, ругалась», — объяснял себе Мирошкин упертость супруги.

Кстати сказать, так тогда у Ирины ничего и не получилось — ремонт Завьяловы в снятой квартире не сделали. Обеспокоенные владельцы решили наведаться поближе к окончанию срока к себе домой — их взволновало разбитое балконное стекло, которое заметила хозяйка, случайно оказавшаяся в своем районе. Стекло и правда было разбито — его вынес пьяный Валерий Петрович, который, выйдя ночью покурить «на воздух», упал на остекление, потеряв равновесие. К счастью для горе-ремонтников, интеллигентные владельцы заранее позвонили — предупредили о своем надвигающемся визите. Петрович включил все сохранившиеся у него дипломатические навыки и убедил хозяев перенести визит на неделю: «Мы как раз доклеим обои и закончим с балконом». За это время Завьяловы успели найти себе новую квартиру на тех же условиях — на сей раз на «Чертановской» — и съехать, так и не встретившись с обманутыми ими квартиродателями. Правда, без потерь опять не обошлось — не желая привлекать внимание соседей (мало ли что, вдруг те следят за ними по просьбе хозяев?), Завьяловы бросили в оставленной квартире почти все свои вещи — остатки мебели, какие-то картины, большую часть одежды…

«Опять весь вечер просидел у нас со своим телефонным онанизмом», — саркастически оценил Мирошкин те усилия, которые Завьялов предпринимал для того, чтобы поправить дела своей семьи. После того как рухнули надежды Петровича на скорое открытие завода по выработке сои, тесть начал делать попытки наладить собственный бизнес. Вся энергия его, правда, уходила на телефонные переговоры с Венгрией и еще какими-то странами бывшего соцлагеря. Звонить со своей нынешней жилплощади он не мог — владельцы квартиры на всякий случай отключили межгород, вот и приходилось Завьялову приезжать в гости к дочери и зятю — благо недалеко. Ясно осознавая отношение Мирошкина ко всему происходящему вообще и к нему в частности и потому не желая вступать в лишние разговоры, тесть все же регулярно появлялся на улице Красного Маяка, усаживаясь за телефон. Со стороны непосвященному могло показаться, будто Петрович ворочает колоссальными делами. То на русском, то на венгерском он предлагал своим далеким собеседникам лошадей, нефть, алмазы, фильмы и, конечно же, сою. Звучали громкие названия крупных фирм и известных предприятий. Иногда Завьялову вроде бы удавалось кого-то заинтересовать, и тогда позднее, в отсутствие тестя, Мирошкиным звонили венгры и на своем непонятном языке просили позвать к телефону Валерия. В этом случае Андрею Ивановичу приходилось терпеливо, но иногда все-таки срываясь на крик, втолковывать иноземцам, что Валерий-де вышел, скоро будет и перезвонит, вот только кому? Иногда он не выдерживал и бросал трубку, но венгры, думая, что их просто разъединили, перезванивали вновь. Наконец до них что-то доходило и, назвавшись Шандором или еще как-то, звонивший прощался. Тесть появлялся, перезванивал, но в итоге не выгорало ничего. Он жил своими пустыми надеждами, ничем более не занимаясь… А еще Андрея Ивановича просто выводила из себя завьяловская привычка звонить дочери в воскресенье часов эдак в восемь утра, искренне недоумевая, почему Ирина и зять до сих пор спят. Петровичу не приходило в голову то, что люди, отработавшие всю неделю, имеют потребность отоспаться в выходные — сам-то он спал, когда вздумается. Тестю было скучно — его домашние также спали.

Впрочем, в сложившейся ситуации, когда Татьяна Кирилловна и в зной, и в стужу расклеивала объявления, а домой являлась совершенно без сил, Валерий Петрович взял на себя ведение домашнего хозяйства. Поэтому единственное, о чем он любил в последнее время поговорить, вдаваясь в детали, — это были цены на рынках — сколько-то столько-то стоит на Даниловском (в свете последних событий — на продуктовом рынке в Чертанове), а сколько-то столько-то «у вас» на «Пражской». Ну а если Валерий Петрович предварительно успевал переговорить еще и с родителями в Термополе, то в разговоре начинали фигурировать цифры из других регионов Российской Федерации, и тогда тесть преображался в специалиста почти государственного масштаба. Самым странным в данной ситуации Мирошкину казалось то, что и здесь ничего путного у Завьялова не выходило, — Петрович увлекался покупками, не соизмеряясь со своими финансовыми возможностями, закупал сразу помногу, тратя все имеющиеся деньги, тяжким трудом зарабатываемые его женой, сыном-сторожем и высылаемые матерью с отцом, выкраивавшими их для него из пенсий. Притом, желая выгадать, Валерий Петрович экономил на качестве, покупая такое, что Мирошкины никогда не стали бы есть, несмотря на свое затруднительное финансовое положение. С вытаращенными от ужаса глазами Андрей Иванович слушал рассказы тестя о том, например, как взорвалась одна из закрученных им банок, но он-де не растерялся и «сразу все это бросил на сковородку, пожарил, и на стол». Причем «все это» обычно жарилось на остававшемся без употребления мясном жире…

Мирошкина, наверное, лишь развлекали бы нелепые попытки тестя преуспеть, однако телефонные игры с заграницей обходились ежемесячно в кругленькую сумму. И это при том, что они с Ириной и так платили квартплату из расчета всех прописанных в однушке! Но особенно Мирошкина возмутил эпизод, произошедший летом прошлого года: пока они сидели с женой в Термополе, Петрович, как потом выяснилось, вселился на Красного Маяка и прожил здесь две недели — эта дура, Ирка, отдала ему ключи, чтобы он поливал цветы. Цветы он, и правда не пожалел — намертво залил водой, превратив землю в горшках в болото. После себя тесть оставил Мирошкиным батарею бутылок и астрономические счета за телефон. Бутылкам Андрей, в общем, не удивился — узнав еще в поезде, идущем на Кавказ, о передаче Петровичу ключей, он ожидал чего-то подобного. И, вернувшись, не преминул выразить жене недоумение по поводу странного нежелания Валерия Петровича убрать за собой. Ирина, услышав это, поджала губы и целый час носилась по квартире с перекошенным от гнева лицом, то вынося на помойку пивную посуду, оставшуюся от отца, то разбирая вещи из их с мужем дорожной сумки. Андрей, наблюдая за ней, в душе веселился. Он даже высказался вслух в том смысле, что, не скажи он всего этого, их вещи так и простояли бы неразобранными недели две. И зря сказал — последняя фраза взорвала Ирину, Андрей нарвался на скандал, продолжавшийся до трех часов ночи и совершенно измотавший его. Ирина тогда расходилась не на шутку — вывалила вещи из сумки на пол, затем начала запихивать обратно мирошкинское барахло, присовокупив то, что лежало в шкафу, наконец побросала на пол книги… Она требовала, чтобы Андрей «убирался». Даже позвонила Славе и принялась просить его, чтобы он немедленно вывез Мирошкина с вещами в Заболотск. Слава, разумеется, от подобной миссии уклонился. Андрей тоже разгорячился и потребовал, чтобы Ирина не указывала ему, куда ехать, а уж тем более не распоряжалась его вещами. В конце концов он согласился уйти, но с условием: пусть Ирина объяснит причины их ссоры его родителям, а то как-то странно — год встречались, ремонт делали, полгода как поженились, и тут вдруг он является в Заболотск ни с того ни с сего. Ирина пошла и на это — позвонила в Заболотск, целый час, рыдая в трубку, кричала Ольге Михайловне, какой эгоист ее сын, как он ее, Ирину, не любит и какую она, наивная, совершила ошибку, согласившись выйти за него замуж. Заболотские Мирошкины были ошеломлены, но принять сына обратно оказались не готовы. Иван Николаевич взял трубку и долго втолковывал Андрею, что надо быть терпимее друг к другу, семейная жизнь — штука серьезная, и уж коли женился — «лепись». В общем, никуда Андрей не уехал, а истерика Ирки дошла до такой степени, что она уселась на пол у дверей ванной и туалета и начала, раскачиваясь из стороны в сторону, стонать что-то невнятное, кажется: «Ой, мамочка, мамочка». Андрей сидел в комнате и смотрел телевизор. Спать они легли в одну постель — больше было некуда, но не разговаривали почти неделю. Потом как-то помирились.

Ирина не ограничилась тем, что в результате разговора со Славой и Мирошкиными-старшими «сор оказался вынесенным из избы», она решила, как видно, еще и развеять его по ветру — рассказала своим родителям и всем подругам, какой изувер ее муж. Последние радостно посочувствовали — ведь выяснилось, что кому-то было хуже, чем им, а одна из подружек сделала вообще далеко идущие выводы… Ну, тогда — на Новый год, когда она попыталась «отбить» Мирошкина у жены…

После того разговора с его родителями, решив видно, что никуда Андрей не денется, Ирина начала устраивать скандалы чаще, каждый раз вытягивая из мужа все силы. И при каждом удобном случае она требовала, чтобы Мирошкин «убирался». А он оставался и терпел. Правда, почти перестал заниматься с женой сексом, сведя исполнение супружеского долга к одному «разу» в неделю. Жена отвечала ему новыми истериками. Она стала хуже выглядеть, начала налегать на еду, располнела. А он, дождавшись пока Ирка уснет, уединялся в ванной и предавался онанизму, вспоминая женщин из своей прошлой жизни или тех, кого встречал в течение минувшего дня, дополняя их образы телесами девок, увиденных во время очередного ночного телевизионного просмотра. Наверное, для женатого, а следовательно, имеющего постоянную партнершу мужчины все это не могло не быть унизительным. Но Мирошкин успокаивал себя, вспомнив, что в прочитанной когда-то в юности незабвенной брошюрке из серии «Знание» пояснялось: само слово «онанизм» происходит от имени некого Онана, который, не желая жить с ненавистной ему женой, снимал сексуальное напряжение аналогичным способом. Кстати, эта параллель с ветхозаветным персонажем позволила Андрею поставить окончательный диагноз: он несчастен в семейной жизни и перемен к лучшему не предвидится! Выхода он не представлял — развод грозил перспективой переезда в Заболотск, которая его не прельщала, снять квартиру ему казалось накладным, столь же накладным ему представлялась и идея завести любовницу. Да и странно это было — искать другую женщину, не прожив в браке и года. И что это может оказаться за женщина?! А тут еще в голову лезли всякие идеи о том, что, женившись на Завьяловой, он искупил грехи юности, а развод или измена могут вызвать «цепную реакцию» — ведь обещал же он Богу не изменять жене! От этих мыслей, он неминуемо обращался к вопросу о том, а не осталась ли без вредных для него последствий связь с Лавровой и прочими… Да и не нужен он никому — безденежный, бесквартирный, женатый! Оставалось «лепиться». И Мирошкин «лепился». Несмотря ни на что, они с Ириной продолжали выступать единым фронтом, отстаивая свои квартирные интересы и выкручиваясь из трудного финансового положения.