Пройдя в кабинет, Андрей Иванович занял место сбоку у длинного стола для совещаний, упиравшегося в стол, за который уселся директор. Ароныч открыл было рот, чтобы начать воспитывать проштрафившегося педагога, но тут зазвонил телефон, и Гордон отвлекся на получение очередных поздравлений. Мирошкин в который уже раз начал рассматривать директорский кабинет. Здесь нестерпимо смердило, и теперь Андрей Иванович понял, почему уходивший от Гордона посетитель прикрывал нос: «Мурка опять окотилась». В углу кабинета у окна действительно стояла коробка, в которой вокруг матери копошилось четверо или даже пятеро котят. Школьная кошка раз в год регулярно исчезала из канцелярии и возвращалась уже глубоко беременной. Нагуливала она потомство бог знает где, но рожать предпочитала только в кабинете Гордона, инстинктивно чувствуя, что здесь самое безопасное место. Ее старались не пускать, но она каким-то образом всегда проникала сюда и производила котят, затаившись, то за диваном, то под шкафом. И уже вскоре новорожденные вместе с не отходившей от них мамашей начинали распространять по кабинету зловоние. Их пытались прогонять, но Мурка упрямо прорывалась со своим выводком обратно. В конце концов Гордон решил относиться к ее родам как к неизбежности и по возможности минимизировать их вредные последствия. Теперь, когда в школу являлась отяжелевшая кошка, Лидия Петровна ставила в угол директорского кабинета коробку с каким-нибудь старым тряпьем. Котята по крайней мере не ползали и не мочились по всему кабинету, а сидели в коробке. Подросших, их обычно разбирали дети. Все учителя школы уже имели дома по Муркиному отпрыску, лишь Андрей Иванович отказался брать себе кошку, чем испортил отношения с Лидией Петровной, которой, чтобы не приваживать к школе новых кошек и котов, приходилось вместе с завхозом Екатериной Дмитриевной топить невостребованных животных…

Андрей Иванович оторвался от «кошкиного дома» и выглянул в окно. Там стоял давешний родитель с золотой цепью на шее и что-то втолковывал по мобильному телефону. Через полминуты, закончив разговор, он сел в припаркованный у школы джип и уехал. Мирошкин вспомнил звук закрывавшейся сейфовой двери и перевел взгляд на Гордона. Маленький, краснолицый, лысый, с сохранившимися только над ушами остатками когда-то буйной рыжей шевелюры, директор, сидя за столом, как бы прикрывал своим телом стоявший за ним сейф. Учителя говорили, что Ароныч берет за поступление в школу ребенка из другого района две с половиной тысячи долларов. «Интересно, сколько он содрал с этого золотоцепного за то, чтобы его Федя начал учиться в первом классе с октября месяца», — подумалось Мирошкину. Учителя, конечно, люди интеллигентные, они понимали, что считать чужие деньги не принято, но все-таки пытались прикидывать доходы Гордона и всякий раз немели от получавшихся цифр. Кроме поборов с родителей директор сдавал часть школы арендаторам. Задержавшиеся после уроков педагоги наблюдали, как с наступлением вечера здание школы заполняется неизвестными людьми. То были студенты и преподаватели некого Нового юридического института, которые занимались в школьных классах. По утрам учителя обнаруживали последствия этих занятий — грязный пол, оставленные под партами бутылки и фантики. Парты, кстати, будущие юристы также исписывали надписями. А Наталья Николаевна Кречетникова однажды наткнулась даже на использованный презерватив, который его владелец, видно решив похвастать мощью своей потенции, повесил на учительский стул. Несчастная Наталья Николаевна не знала, как прикоснуться к «этому», а между тем под дверью ее кабинета уже стояли дети. Словесница отправилась к Гордону, и тот направил ей на помощь Екатерину Дмитриевну, которая, нацепив на руки резиновые перчатки, удалила из кабинета литературы следы оргии. Говорили, что директор имел объяснение с ректором института, занимавшим по вечерам школьную канцелярию, и на какое-то время студенты прекратили оставлять в классах следы своей жизнедеятельности, но потом все началось вновь. Завучи, составлявшие своеобразную гвардию Гордона, при каждом удобном случае растолковывали учителям, что директор «крутится» для нужд школы, хотя какие нужды удовлетворялись таким образом, было непонятно — учителя могли привести только один пример, когда «посторонние» деньги влились в школьное хозяйство, а не в карман к директору. Случилось это пару лет назад: ученик шестого класса из шалости разбил в кабинете биологии стекло в шкафу. Гордон вызвал родителей мальчика, имел с ними долгий разговор, который, как слышали сидевшие в приемной учительница биологии и Лидия Петровна, завершился уже знакомым стуком сейфовой двери. Через неделю в кабинете биологии заменили все шкафы и повесили новые шторы. Но в остальном школьное здание пребывало в упадке — оно не видело ремонта уже лет двадцать, и за это время обветшало страшно.

Ряд помещений, примыкавших к спортзалу, был уже несколько лет как отгорожен от детей и педагогов стеной, в которой, правда, имелась дверь, но она все время была закрыта. Вход в это школьное крыло сделали с улицы, и возле него постоянно стояли автомобили. Какое-то время эти помещения арендовала автошкола. Потом арендаторы начали меняться. А однажды в понедельник дети и физрук, явившиеся на первый урок, обнаружили около загадочной двери, отделявшей школу от чьего-то офиса или склада, три выставленных вдоль стены гроба. Оказалось, в тот момент арендатором выступала гробовая фирма. Как и Наталья Николаевна, физрук Денис Олегович Муравьев устроил скандал, сходил к директору, но случай был более вопиющим, даже сравнительно с тем, что произошло в кабинете литературы, — возникла опасность расползания информации о гробах среди учеников и их непростых родителей. Ароныч, видно, струхнул и решил сгладить противоречия — сбегал к арендаторам, гробы они больше не выставляли, а учителя вдруг начали получать ежемесячную доплату — сто рублей (деноминированных). Клевреты Гордона активизировались. «Вот и нам начали деньги подкидывать», — вещали они. Денис Олегович обозвал это пособие «месячными», а когда через какое-то время выплаты прекратились, зло пошутил, что у «Ароныча произошла задержка». Поскольку «месячные» больше не возобновились, учителя поняли — в отношении к ним у директора наступил «климакс». Судя по всему, Гордон решил, что подобные выплаты только увеличат огласку. Намекая на историю с кабинетом биологии, он предлагал учителям самим проявлять активность, указывая: «Вы плохо используете возможности родителей». Некоторые учителя начали «использовать» эти «возможности» более активно, и Ароныч закрывал глаза на их фокусы. Особенно прославилась среди детей и педагогов учительница начальных классов Диана Гранитовна, организовавшая в своем классе новую услугу — продленку, предложив родителям сдавать за это удовольствие по пятьдесят рублей. Во время дополнительных занятий Гранитовна, как попросту звали ее за глаза в школе, делала с ребятами домашнее задание, и они, соответственно, учились хорошо. А вот у родителей, отказавшихся «взять дополнительные услуги» и забиравших детей после уроков домой, дела пошли соответственно плохо. Как они не старались, дети их не вылезали из двоек и троек. «Ты только прикинь, Андрей, сколько она имеет, — возмущался Муравьев, — у нее в классе тридцать человек, да еще зарплата, да ей уже больше шестидесяти, у нее и пенсия идет!»

Гранитовна не была одинока, но все-таки то, что вымучивали из детей учителя, было крохами в сравнении с тем, что имел Ароныч, который регулярно ездил отдыхать за границу и часто посещал свою дочь и внука, давно уже проживавших в Израиле. Там, как точно знали все учителя, у потомства Гордона был свой дом, и дочь директора не затрудняла себя работой. «Да и откуда у этой дуры деньги на дом?! — доказывала коллегам несостоявшаяся мирошкинская теща Татьяна Семеновна, хотя с ней никто не спорил. — Знаю я ее. Она же нашу школу окончила, потом он ее на филфак пропихнул, она еще и в школе поработала какое-то время. И муж ее бросил, тоже потому, что дура-дурой! Гордон им все в Израиле купил. Всю жизнь за отцом просидела».

Свою заботу Эммануил Аронович проявлял не только в отношении наследников по прямой, нисходящей линии. В школе постоянно пасся его племянник, Илья Исаакович Гордон, сорокалетний кандидат педагогических наук, проводивший здесь «педагогический эксперимент». В чем суть эксперимента, никто из учителей так и не смог понять — кроме разглагольствований о «гармонично развитой личности» они ничего добиться от Гордона-младшего не могли. Но зато он добился того, что все учителя раз в год сдавали ему отчеты о ходе эксперимента, в которых несчастные педагоги придумывали невесть что. Был даже выпущен сборник статей под названием «Экспериментальная площадка — школа». Кстати, против «эксперимента» роптали меньше всего — статус «экспериментальной площадки» позволил пробить для учителей некоторые доплаты. Но за все надо платить, и педагоги прекрасно понимали: учитывая связи Гордона-старшего, в случае его смерти, ухода на пенсию или еще какого-нибудь непредвиденного обстоятельства Гордон-младший сразу же сядет в директорское кресло. Поэтому все воспринимали как само собой разумеющееся, что Илья Исаакович присутствовал на всех педсоветах, сидел на них рядом с дядей-директором, подобно тому, как в средневековых монархиях наследники-соправители всегда на торжественных приемах занимали место рядом с правящим императором или королем. «Полная беспросветность», — определял положение Муравьев.

Но особенно директор поразил Мирошкина во время последнего празднования Дня Победы. Кроме расклеивания стенгазет и концерта детей полагалось приглашать в этот день участников войны, чтобы они поделились с учениками спецшколы № 12… своими воспоминаниями о героическом военном времени. Однако в канун праздника в мае 1998 года Ароныч, собрав завучей на совещание, предложил подойти к празднику неформально — не заниматься «вылавливанием» — он так выразился — ветеранов, а обойтись своими силами. «Ведь я тоже воевал», — скромно напомнил Гордон. Это сообщение никого не удивило, хотя, видя иногда директора в пиджаке с несколькими юбилейными медальками, педагоги никак не могли понять, как умудрился повоевать Ароныч, родившийся в 1928 году. Все прояснилось на том праздничном школьном собрании, когда Гордон в своем «юбилейном» пиджаке вышел к микрофону с воспоминаниями и размышлениями. Рассказ начался с сетования директора на то, что он, молодой семнадцатилетний дурак, поддавшись настроению одноклассников, пошел добровольцем в военкомат, прибавив себе один год. «Я был наивным юношей, — вещал Ароныч, — меня так легко было увлечь пропагандой и даже заставить кричать «За Родину! За Сталина!» Как выяснялось из последующего повествования, на войну с Германией и ее союзниками юный Гордон не успел, и выкрикивать сталинистские лозунги его направили на Дальний Восток, где Советский Союз вступил в войну с Японией. Далее в рассказе Гордона началось что-то не вполне понятное для Мирошкина, поскольку описания боев с Квантунской армией в нем не было, зато имелось много рассуждений о страшном холоде и негодяях-особистах, которые своей недоброй опекой буквально не давали продохнуть будущему директору и его сослуживцам. Ярким был эпизод, когда часть Гордона вступала в некий китайский населенный пункт, где все местные жители вышли зачем-то на улицы и выстроились на них с плакатами в руках: «Китаец». «Это они сделали для того, — пояснял выступающий, — чтобы мы знали, что среди них не было японцев». Заслужив вялые аплодисменты детей, Ароныч покинул сцену, а Андрей Иванович несколько дней потом не мог понять, почему рядовой Гордон мерз в снегу, если войну с японцами СССР закончил в конце лета 1945 года, и зачем китайцы выходили из своих домишек, держа в руках определявшие их национальную принадлежность плакаты, не боясь быть убитыми в ходе боев за город. И только через день-другой после концерта до Мирошкина дошло — никакого боя за китайский город и не было, часть, в которой служил Гордон, относилась к войскам, оставленным на какое-то время в оккупированных Красной армией районах Китая, и способствовавшим утверждению там в дальнейшем власти коммунистов. Потому Гордона и его товарищей, выполнявших, по сути, функции карателей, так боялись китайцы, оттого солдаты и мерзли, оставаясь в Китае, когда основные боевые действия там уже закончились, потому их так плотно и «пасли» особисты. Сделав это открытие, Андрей Иванович не преминул поделиться им с Муравьевым и детьми из выпускного класса, которые — к радости учителя истории — также обнаружили погодно-хронологические нестыковки в рассказе директора. Этот случай удивительно точно иллюстрировал мысль, которую Мирошкин-студент вычитал то ли у Марка Блока, то ли у Эриха Соловьева, работами которых по философии истории он увлекался, о том, что в ходе войн и восстаний всегда погибают самые смелые люди, поскольку они сумели пережить страх смерти и оказались в первых, самых опасных рядах, а выживают те, кто шел за ними, менее достойные, но они-то как раз и оставляют воспоминания, не всегда адекватные, по которым потомки судят о происходивших событиях.

Этой мыслью учитель также поделился с выпускниками. Судя по всему, его умозаключения были кем-то доведены до директора, который стал заметно холоднее относиться к историку, но никаких репрессий за свой длинный язык Андрей Иванович не ощутил. Гордон был в тяжелом положении — учителя получали мало, школа переживала постоянную кадровую текучку. Особенно неустойчивым элементом были преподаватели английского языка. Они часто увольнялись, дело дошло до того, что в настоящий момент одну из ставок занимала студентка иняза, которой до получения диплома было еще долгих два года. И это в языковой школе!

Но, несмотря на качество педагогов, а также на убогий вид и фасада, и классов, и на отвратительные экологические условия, в которых пребывали дети, родители исправно ломились в «школу Гордона», платили ему деньги и дарили на праздники и день рождения путевки за границу Конечно, большую роль играла созданная многолетними усилиями репутация элитного учебного заведения, где дают хорошее образование и учатся дети «больших» людей. Когда, получив рекомендации знакомых, чьи чада заканчивали школу № 12…, родители вступали в кабинет директора, все они обращали внимание на его стены, исписанные автографами и пожеланиями «великих». У кого-то из последних здесь учились дети, у кого-то были общие с Аронычем знакомые, кто-то забредал на Ангелинины спектакли, а кого-то Гордон приглашал на школьные праздники. И каждый из них брал в руки черный фломастер, специально для этого приготовленный на директорском столе, и лез на стену. В глазах попадавших в директорскую родителей, наткнувшихся вдруг на росчерк Юрия Никулина или, подумать только, Фаины Раневской, школа вырастала в Кембридж или Оксфорд.