Когда, поздоровавшись, юноши и девушки расселись по местам, учитель отметил, что их сегодня меньше, чем обычно. «Ангелина Петровна забрала на репетицию Абрамова, Троупянского, Кизилову, Фролову и Карабут», — пояснила Настя Андрюшина, сидевшая на первой парте. Андрей Иванович был недоволен. «Опять Ангелина берет людей. Совсем обнаглела, даже не спросила разрешения. Была б контрольная, хрен она бы у меня кого-нибудь решилась взять, да и не пошли бы они к ней дурью маяться. А тут знают, что всяким бредом будем заниматься», — подумал он, но вслух возмущаться не стал.

«Бредом» и «дурью» Андрей Иванович считал предложение Меркуловой провести уроки, на которых ученики должны были бы высказать свое отношение к какому-нибудь событию прошлого — войне, революции, «оттепели» и т. д. «Это же будет история повседневности. Сейчас самое модное направление в науке. А впрочем, не мне тебе это объяснять. Ребята опросят своих родственников, дедушек и бабушек, соберут новые факты. Мы сами сможем узнать что-нибудь новое», — вещала Нонна необычно тихим голосом. Громкий она берегла для уроков. Андрей Иванович согласился, считая затею потерей времени. И вот сегодня ожидался доклад Миши Аронова на тему «Сталинские репрессии глазами простого человека».

Аронов, щуплый брюнет с большим носом, зачем-то надевший галстук поверх белой рубашки, заправленной в джинсы, вышел к доске, поскрипывая кроссовками, и начал читать: «Мой прадедушка, Михаил Соломонович Аронов, родился в 1889 году в поселке Бобринец под Кременчугом. Его отец был простым портным. Это был второй брак прапрадедушки. У него было еще двое детей от первой жены, умершей молодой после тяжелой болезни, и четверо детей от брака с прапрабабушкой. Когда прадедушке исполнилось восемь лет, умерла его мать, моя прапрабабушка. Оставшись с шестью малолетними детьми на руках, прапрадедушка женился в третий раз, и новая жена родила ему еще семерых детей…» Андрей Иванович почувствовал, что он начал путаться в прапрадедушках и прапрабабушках Аронова и в их многочисленных детях. «Интересно, — подумал он, — а какая у прадедушки Аронова была фамилия? Аранович? Или просто какой-нибудь Арон? Что-то я начал изыскания в стиле Куприянова. А ведь мне после этого урока идти к Аронычу на «ковер». Ох, неприятно». Он задумался о своем и слушал доклад Аронова так, как слушают приглушенное радио, иногда фиксируя внимание на каких-то интересных деталях — их, честно говоря, было мало — а в основном воспринимая как фон. Юноша с чувством гордости и скорби, держа в руках стопку листочков, повествовал о нищем еврейском детстве своего прадедушки, которое прошло в Богом забытом местечке, звучали мудреные названия школ, в которых пытался учиться шестой ребенок сильно пьющего портного — «хедер», «талмуд-тора» — наконец заедавшая мальчика бедность толкнула его на уход из дома, нищенство, работу в мастерской по изготовлению коробок, а затем — наборщиком в типографии. Прадедушка Аронова начал читать нелегальную литературу, вступил в какой-то еврейский кружок социал-демократов, который затем влился в РСДРП, молодого марксиста, конечно же, посадили, выпустили, опять посадили, сослали, потом произошла Октябрьская революция, в Кременчуге победила новая власть, и «прадедушку назначили…» Далее в каждом новом предложении рассказа Аронова встречалась эта самая фраза: «прадедушку назначили». Продолжались эти назначения до тех пор, пока прадедушку наконец не сделали заместителем наркома социального обеспечения. На этой должности он задержался недолго, по мнению Миши Аронова, из-за антисемитизма Сталина. «Странно, а чего же они хотели? — думал Андрей Иванович обо всех этих повышениях Аронова-революционера. — Он даже в школе-то толком не учился». Мирошкин обвел глазами класс. На лицах ребят была написана откровенная скука. Катя Смирнова листала учебник. Андрей Иванович привычно ощупал глазами ее тело и взглянул на Аронова. Тот как раз подходил к обещанным в докладе «сталинским репрессиям», но, как выяснилось, замнаркома Аронова так и не посадили. Он пятнадцать лет прождал ареста, все эти годы держал приготовленные теплое белье, валенки и сухари, но за ним не пришли…

Андрею Ивановичу вспомнился его собственный дед, кстати, тезка Аронова-замминистра, если тот, конечно же, не был переделанным в Михаила Моисеем или Менделем. Михаил Сергеевич Нестеров, отец Ольги Михайловны, отсидел при Сталине как раз пятнадцать лет из тех двадцати, к которым его приговорила «тройка». Андрей его не знал. Дедушка Миша умер давно, когда внуку только исполнилось пять лет. Мать рассказывала, что, окончив сельскохозяйственное училище, ее отец был направлен в колхоз агрономом. Он сделал замечание одному из трактористов, работой которого был недоволен, — тот беспробудно пил. Этот мастеровой не растерялся и написал на агронома донос, который попал в руки следователя по фамилии Гуревич. Тот также не растерялся и решил повысить раскрываемость дел о вредительстве, в котором обвинили Михаила Сергеевича Нестерова. Гуревич, по описанию матери, которое она давала со слов своего отца, — здоровый, откормленный бугай — добивался признания, не стесняясь в средствах. Нестерову выбили зубы, раздавили одну из ладоней, с другой содрали ногги — сотрудники НКВД загоняли под них иголки и перестарались. Но упертый агроном ни в чем не признавался до тех пор, пока ему не пригрозили, что арестуют жену. Перед отправкой по этапу Михаилу Сергеевичу дали с ней свидание. Они поженились-то всего за год до ареста, по большой любви. Супруги обнялись на прощание, и бабушка, Лидия Васильевна, с ужасом ощутила, что седой, беззубый человек, в котором она поначалу не узнала своего Мишеньку, сунул ей под кофту тетрадь. Придя домой, она обнаружила, что тетрадные листы были исписаны кровью — тыкая иголкой в руку, Михаил Сергеевич написал жене всю правду о том, что с ним происходило после ареста. Лидия Васильевна начала «писать», «дошла» до Калинина, но все тщетно. Михаил Сергеевич все эти годы рубил лес. В возможность выжить не верилось. Когда однажды зимой его свалил с ног жар, он решил: это конец. Один из бараков в лагере бы специально отведен под трупы, которые там складировали до весны, а когда сходил снег, вывозили и закапывали в одну общую яму. В случае с Нестеровым решили не ждать кончины — он казался безнадежным. Его просто вынесли из лагерной больницы и еще живого сложили в штабель из мертвецов в том стращном бараке. Спас Михаила Сергеевича случай — в лагерь нагрянула прокурорская проверка, бабушка Лидия Васильевна была почему-то уверена, что проверяющие явились чуть ли не по распоряжению Калинина, который подержал-таки в руках ту страшную тетрадь. Женщина-прокурор заинтересовалась складом мертвецов и вошла в барак. Когда она проходила мимо Михаила Сергеевича, у него вывалилась в проход рука. Потрясенная прокурорша (ее фамилию Нестеров так и не узнал), поняв, что в штабели не все окостеневшие, велела разобрать страшную гору и вынуть из-под трупов живого заключенного. Михаила Сергеевича вернули в лазарет и на этот раз вылечили. Он вернулся к жене в 53-м, а через год у них родился их поздний и единственный ребенок — дочь Ольга. Жили они в небольшом городе за Уралом, куда и попал после окончания военного училища Иван Николаевич Мирошкин. Они познакомились с семнадцатилетней Ольгой Нестеровой на танцах, а когда ей исполнилось восемнадцать, поженились. Родился сын Андрей. Через несколько лет глава семейства получил назначение в Заболотск, в училище, которое когда-то заканчивал…

«Погубив десятки миллионов людей, Сталин готовился совершить самое страшное преступление — уничтожить евреев, живших в СССР. В городах устанавливались для них виселицы, готовилась массовая высылка евреев. Но тиран умер, не успев совершить это злодеяние. И все честные люди вздохнули с облегчением. Среди них был мой прадедушка Миша», — Аронов сложил листочки в стопочку и воззрился на учителя. Андрей Иванович вздохнул — надо было как-то отреагировать на фантазии мальчика по поводу якобы готовившейся депортации евреев — и наконец изрек:

— Спасибо, Миша, за интересный доклад. Хотя, конечно, в конце ты что-то напутал. Какие-то виселицы в городах… Никакая депортация евреев не готовилась. Откуда ты это взял?

— Ну, Андрей Иванович, об этом всем известно. Мне папа рассказывал. Кстати, он удивился, узнав, что вы об этом нам ничего не говорили.

— Боюсь, папа что-то напутал.

— Ничего он не напутал. Папа много читает по истории.

— Читать можно разное. Ну, ладно. Ты вот мне лучше скажи. Твой прадедушка участвовал в революционном движении задолго до Октября 1917 года, активно устанавливал советскую власть. Как известно, события 30-х годов естественно вытекают из революции и Гражданской войны. И Ленин, и Сталин были большевиками, состояли в той же партии, что и твой прадедушка. Он не чувствовал свою личную ответственность за то, что произошло в нашей стране после революции?

Судя по выражению лица Миши, эта мысль ему в голову не приходила.

— Не знаю. Мы это никогда не обсуждали.

— Ну что ж, садись на место. Оценка «пять».

Андрей Иванович взглянул на часы — до конца урока оставалось еще пятнадцать минут. «Может быть, кто-нибудь хочет высказаться по поводу доклада Михаила?», — обратился он к классу и, увидев, что руку поднял Леша Марков, обрадовался. В семье Марковых воспитанием Леши, судя по всему, больше всех занимался дедушка — генерал, участник Великой Отечественной войны и убежденный сталинист. Теперь обсуждение точно состоится, дети сцепятся, поспорят, а там и урок закончится. Приняв на себя роль арбитра в споре, который ни к чему привести не мог, Андрей Иванович получил возможность спокойно разглядывать Катю Смирнову и прочих созревших учениц выпускного класса. «Жаль все-таки, что отменили школьную форму. Даже когда в мое время для старшеклассниц ввели синие пиджак и юбку, уже пропало очарование укороченного почти до трусов коричневого платьица и передника. А еще — белые гольфы. М-да», — он мысленно раздел Смирнову, сняв с нее джемпер и джинсы, а затем одел в школьную форму из времен своего детства. Результатом остался вполне доволен: «Почему же из всех одиннадцатиклассниц меня более всего волнует Смирнова? Ведь есть же яркая рыжая длинноногая Косач и эта дура-блондинка Баулина. Может быть, Смирнова — это мой тип? Высокая, развитая, с темно-русыми длинными волосами и голубыми глазами». И тут вдруг Андрея Ивановича озарило: «Ну, конечно! Она чем-то напоминает мне эту бл… ь Ильину. Только волосы та красила в более темный цвет».

С Викой Ильиной Андрей Мирошкин познакомился тем же «пионерским» летом, вскоре после возвращения в Москву. Поначалу-то он, конечно, поехал в Заболотск, к родителям и сестре, откуда они все вместе отправились продолжать строительство дачи, казавшееся бесконечным. Домой Мирошкины приезжали раз в неделю — помыться. В один из таких приездов позвонила Нина Ивановна — московская квартирная хозяйка — и попросила, чтобы «Андрюшенька хотя бы раз в недельку заезжал цветы полить». Сама-то старушка покинула квартиру еще в мае, за цветами следила ее дочь, но вот теперь у той начался отпуск, и она вместе с мужем уезжает к его родственникам на Украину, оставив на попечение Нины Ивановны внучку. Голос у хозяйки был встревоженный. Выяснилось, что она уже три дня сидит в Москве, названивая Мирошкиным. «Я огород и внучку бросила, там теперь Томка кондоебится (Нина Ивановна была женщина простая и частенько отпускала такие вот ненормативные выражения, определяя, в частности, чем именно занимается ее дочь Тамара). Иван Николаевич, я вас прошу, выручите. Ведь свои люди, а Андрюша мне уже совсем как родной», — просила Игнатова (такова была фамилия Нины Ивановны). Иван Николаевич согласился, за что потом и получил нагоняй от Ольги Михайловны, возмущенной чрезвычайно: «Старая ведьма! Нашла себе обслугу. Сама на даче сидит, а Андрюшка будет в Москву таскаться, ее герань вшивую поливать». Мать, подобно Нине Ивановне, формулировала выражения, не стесняясь называть вещи своими именами. «И чего ты согласился, — клевала она отца. — Отказался бы, и все. Не так уж мало мы платим, чтобы ее фантазиям потакать. Сын из лагеря вернулся — лица на нем не было. Ему отдохнуть надо перед началом учебного года. Как-то ведь она обходилась без нас раньше?!» Отец что-то виновато объяснял, но и Иван Николаевич, и Андрей уже уловили в голосе Ольги Михайловны готовность согласиться на новые условия, которые ставила Игнатова, — помогать ей по хозяйству. Видно, платили они действительно немного и потерять угол, который сдавала их студенту Нина Ивановна, не могли — на дворе стояло лето 1992 года, года, в который благосостояние Мирошкиных, впрочем, как и большинства россиян, резко пошатнулось…