Я подарил ему невзрачную ерунду из набора письменных принадлежностей , а дура из соседней лаборатории - золотые часы. Но в дорогу провожал его я, а не лабораторная девушка. Она-то все дни напролет просиживала у себя, прививая мышам разные гуманитарные штуки. Мыши обычно дохли, а она горько плакала, пораженная невозможностью прогресса в своих владениях.

– Знаешь что?
– говорил он в порыве откровенности.

Я не догадавался.

– Это прекрасно, - произнес он, поблескивая на мир светло-серыми глазами, украшавшими молодое лицо.

Я не спорил.

– Во-первых, меня ожидает жизнь на природе. Ни разу в жизни не жил в деревне больше двух дней, представляешь?

– Твое счастье, - с дружеским ехидством заметил я, но Фердинанд не распознал ни насмешки, ни теплых чувств.

– Во-вторых, меня ждут люди.

– А нелюди? Ты думаешь, там только Человеки с заглавной буквы? А насекомые?

– И мухи, и комары, и нелюди - все прекрасно.

– Ну ты даешь!
– изумился я.

– А что?
– не мог понять он, - что такое? Долг всех порядочных люденй в наше время...

– Еще бы!
– воодушевленно подтвердил я.

– В моих планах устроить там школу народного просвещения, - сладко бормотал Фердинанд.
– В целях, значит.

– В целях, говоришь?
– я скептически хмыкнул.

– Школу, - весомо подтвердил мой коллега.

– Для коров, небось?
– спросил я, держа серьезное неулыбчивое лицо.

– А иди-ка ты!

И я пошел по своим делам. А зачем оставаться, когда не просят? Я не хотел портить настроение Фердинанду в ностальгические часы.

Последний вечер в столице бедняга скучал один: звонил друзьям, шуршал газетами, листал записные книжки и старые добрые фолианты. Перечитал сорок пятый том Толстоевского. Хороший он парень, Фердинанд.

Утром нанятая бричка стояла у заплеванного подъезда. Прощальный стакан молока. Прозрачный взгляд на родную старенькую подушку. Последнее прости и туманное до свидания. Дверь хлопает.

– Нормально, - думал он, натягивая на нос покосившиеся очки.

Возница сморкался и зыркал осторожным глазом.

– Свобода, - шептал свое молодой человек.

Пухлый чемодан не хотел застегнуться. Он мял его в руках, ругал и бил по несчастному ногами. Последнее помогло. Пухлый застегнулся.

– Ну вот и славненько, - бормотал он.

Возница зыркал все наглее. Фердинанд смотрел на него и умиленно думал о заповедном. В четвертый раз он выровнял гастук.

– Наверное, поехали, - неуверенно сказал он.

– А мне что?
– ответил возница.
– Мое дело самовар. Мое дело екнуть. Да лишь бы не обтрухаться, чур тебя за бор. Че, стократ, деребнулись? На самохват, поди? А, репейный?

– Да, скорее всего, - неуклюже выдавил из себя Фердинанд.

– Во, боговей, - крякнул возница.
– Поди, лызерный? А, крюкан?

– Не знаю, - прошептал молодой научный работник.

– Ну и пыхтун с тобой, - огрызнулся волосатый дядька возничий.
– Все вы канарейки, а как на оглоблю - так шмыг. Но я вас расшурю на балаболки, а, сурец?

– Не надо, - испугался Фердинанд за свое здоровье.

– Ну вот, а говорил, что не лызерный, - довольно засмеялся возница. А какой-такой не лызерный, когда мое дело самовар? На балаболки-то, а? Че тушканишь, репейный?

– Я не репейный, - защищался он.

– Самохват, что ли? Да ни в жисть. Только репейный. Да ладно, пыхтун с тобой, посурячили...

И они поехали. Прямиком в дождливый день. Возница молчал, только изредко что-то урчало над задними колесами. Фердинанд не думал об этом. Дождь ему нравился. Город кончился. Поверхность души несколько подравнялась.

За городом начинался простор. И ели, и сосны, и белые березы, и великорусские дубы, и мох, и трава, и мурава, и ромашка, и зверушки мелкие, и зверушки покрупнее, и совсем большие, и травоядные, и злобные, и с клыками, и с когтями, и с пистолетом ТТ, и суслики, и волки, и куропатки, и лоси, и козлы, и гады, и нехристи, но и хорошие, хорошие тоже попадались, как же без них?. Хороших было больше, а плохие их ели, рвали и догоняли. Много тогда водилось живности в подстоличных лесах. Золотое времечко.

Ехали лесом, полем, оврагом ехали, и перелеском тоже, и сквозь чащу, и мимо деревушек там разных, скучных и незначительных. Мимо цыганского табора проехали, без сучка, но с задоринкой. Партизанский отряд миновали, поздоровались, в ноги им поклонились, защитникам родным, а те и не заметили, делом занятые: знай себе, четвертовали пленных ржавой пилой по исконнему лесному обычаю. Проехали мимо водокачки, и мимо ветряных мельниц, и мимо бабы яги, - она, развратница, с лешим совокуплялась, отдавалась ему на лесной опушке, и кричали они вдвоем на весь лес, так хорошо им было, нечеловечески... И соловушку видали, разбойничка, провожал он их диким посвистом, диким посвистом, да играючи, да деревца вырывал с корневищами, да Илюшку поджидал, Муромца, завалить его, козла, диким посвистом, да из Моцарта все, да из Генделя, чтоб узнал тот, козел, соловушку.