Когда Сергей улетел в очередную командировку – Лондон, Женеву, Брюссель или Цюрих, – сложно вспомнить. Кажется, он покупал билеты чаще, чем я туфли. Если подсчитать, сколько времени мы провели вместе за эти полгода, то выходит не так уж и много. Пару раз я летала вместе с ним, но это оказалось весьма скучно. Я-то планировала, что по вечерам, после завершения его переговоров, мы будем вместе ходить в рестораны, клубы или даже оперу. Я брала с собой чемодан вечерних платьев, туфли, косметику, разучивала правила светского этикета, чтобы не ударить в грязь лицом на ужине у какого-нибудь посла или консула.

Но всё оказалось гораздо прозаичнее: возвращаясь с переговоров, Сергей просил меня сбегать в соседний супермаркет за пивом, чипсами и пиццей. Плюхался на диван, включал скучнейший политический канал, где иногда мелькало и его сосредоточенно-угрюмое лицо, демонстрирующее всему миру серьезность заседания, и говорил мне: «Иди сюда, малыш. Ты не представляешь, как я сегодня устал». Через два часа он засыпал, а мне приходилось уговаривать его почистить зубы, перейти с дивана в постель. На следующий день повторялось то же самое. Днём я обычно была предоставлена сама себе: ходила в музеи, бродила по городу, сидела в кафе, похожая на одинокую туристку.

Может быть, и хорошо, что мы со Сергеем расстались, – у нас с ним были совершенно разные представления о жизни, разный ритм: если я любила с утра понежиться в постели, то он вскакивал с неё, как сумасшедший. Утренние ласки были незнакомым понятием, ведь проснувшись, он срочно мчался в душ, а оттуда за стол, где уже ожидали правильный завтрак и свежая газета, а я, сидящая рядом в шёлковом пеньюаре, – всего лишь незаметный фон, какое-то эхо между новостями и звучанием мобильного телефона.

Вечером на него находила такая лень, что окутывала всё вокруг. И, наверное, оставшись с ним, я бы превратилась в точно такую же лентяйку, поедающую чипсы.

Так вот, когда Сергей улетел в командировку, мне позвонил Арчил и пригласил в кино, а я, не знаю почему, согласилась.

Кино мне не особенно понравилось, но Арчил ухаживал очень настойчиво – он знал что хотел и не привык получать отказ. Впрочем, я и сама не рассчитывала ему отказывать. А всё «до» было лишь прелюдией. «Да, да… это я первая изменила Сергею, а не он мне с Оксаной», – снова пронеслось у меня в голове. «И поделом тебе досталось, – говорили остатки моей совести, как-то не к месту проснувшиеся. – По закону жанра он должен был тебя бросить. Он работал, а ты тут развлекалась…»

Я даже не рассказала об этом Дане, хотя от него-то мне нечего было скрывать, но почему-то в тот момент я захотела, чтобы он думал обо мне лучше, чем я есть на самом деле. К тому же он бы мог сделать вывод, что если я позволила себе изменить Сергею, то, может, я изменяла и ему, пока мы были вместе. Такого не было, но мне не нужны были его запоздалые сомнения и подозрения. А подозревать он обязательно стал бы. В отличие от меня Даня редко позволял эмоциям брать верх. Если у него были с кем-то отношения, в них он был постоянным, и становился очень сентиментальным, когда эти отношения заканчивались. И признайся я ему сейчас в своей интрижке, Даня начал бы с того, что вспомнил бы о нашем прошлом, потом сравнил бы его с моим настоящим и задал бы вполне логичный вопрос: «А мне ты тоже изменяла? – И добавил бы: – Ты не думай, сейчас это уже ничего не значит. Так что можешь сказать правду, она меня никак не заденет…» Этим самым он сказал бы: можешь признаться – я почти уверен, что и мне ты изменяла. И даже если бы я поклялась, что такого не было, он всё равно не поверил бы. Он копался бы в этом прошлом недели две, пытаясь найти какие-то доказательства присутствия постороннего мужчины во время нашего с ним романа. А не найдя их, вообще стал бы угрюмым и задумчивым. Я молчала и взяла со всех подруг обещание ничего не говорить Дане.

Арчил потом какое-то время ещё звонил, предлагая встретиться, но я отказала: вернулся Сергей, но самое главное – он абсолютно меня не впечатлил. Его горячность не шла ни в какое сравнение с той пассивностью и холодностью, которую он проявил на деле. Я была разочарована. Больше мне не хотелось его видеть.

А теперь я понимала: если Георгий поинтересуется обо мне у Арчила, то я пропала. Конечно, Арчил, может быть, и не расскажет, как далеко зашли наши отношения, но ведь он может намекнуть. И вообще, грузины по-особенному относятся к русским девушкам. В большинстве своём они уважают только собственных женщин. А всех остальных могут осыпать подарками, ухаживать за ними, но никогда не поставят их в один ряд со своими. Они никогда не позволят себе с грузинскими девушками того, что позволили бы с русскими. Обидно, конечно, но здесь вряд ли что-то можно изменить. Это, кстати, почти незаметно, но такая лёгкая перемена в отношении, как едва уловимый холодок, смена взгляда, телодвижений, всегда угадывается, если внимательнее присмотреться. Это как уловить направление ветра.

Даже сейчас в разговоре с Георгием я почувствовала, как он произнёс имя Ии более уважительно, с большим почтением. Как будто она не может сделать чего-то, что могу я, и наоборот. Как будто у неё больше чувства собственного достоинства, гордости. Ещё Арчил мне говорил, что, несмотря на то, что ему нравятся и русские девушки, женится он только на чистокровной грузинке. Что для него большее значение будет иметь не её внешность и образование, а из какой она семьи родом, соблюдает ли обычаи и прочее. Это только говорить они умеют: «Русские девушки такие красивые и хорошие…» Скорее они более доступные. Но и мы в этом виноваты сами. Да, чёрт возьми, я сама же подтвердила это правило. Но что я могу поделать со своими эмоциями? Может быть, со временем я и стану более серьезной, но пока я забываю о разуме, когда вижу такого, как он, как Георгий, как… кто ещё будет. Улыбка, волосатая грудь, сильные руки, плечи, блестящие карие глаза… Я не знаю, что в них так притягивает, но мужчины славянской внешности кажутся мне такими блёклыми и невзрачными по сравнению с ними.

– О чём ты думаешь? – спросил Георгий, выведя меня из какого-то транса. Мне казалось, что он уже обо всём догадался.

– Ни о чём… Ты знаешь, мне ужасно захотелось выпить кофе.

– Я сейчас сварю.

– Не надо, я сама. Это-то я умею делать.

Я встала с кровати и прошла на кухню. За окном было темно. Я видела: напротив стояли такие же однотипные многоэтажные дома, в квартирах горел свет, кто-то сидел на кухне, смотрел телевизор, а вот женщина кормит ребенка, а этажом выше, кажется, сильно ругаются, тогда как их соседи, видимо, мирно выпивают… Какой странный, удивительный этот город, подумала я. Сколько человеческих жизней, судеб здесь пересеклись навсегда, сколько разломано, отрезано, сколько надежд, которые никогда не осуществятся? И сколько в этом городе таких же девушек, как я, не знающих, что они делают именно здесь и именно сейчас?