– Посмотрите, какая у него сабля, – скороговоркой сказал рядовой Бодучели товарищам, исподволь разглядывая роскошно украшенную восточную саблю, лежащую рядом с трупом, – надо отвлечь глупого француза и забрать ее, выручку потом поделим поровну!

Ренье итальянского языка толком не знал, но слова о сабле, деньгах и глупом французе понял, однако ничем это не показал, решив примерно проучить наглых итальяшек. Тем более что для этого не нужно было даже искать повод. Он глубокомысленно осмотрел тело и сказал приказным, не терпящим неповиновения тоном:

– Быстро приготовить носилки, вынесем тело к дороге. Я знаю его, это офицер пятого корпуса.

– Ты что еще придумал, сержант! – на плохом французском возмутился рядовой Джузеппе Вивера. – До дороги целых четверть лье! Зачем он нам нужен, пусть остается здесь!

– Выполнять приказ! – жестко сказал сержант и красноречиво потрогал ремень ружья.

Итальянцы, ворча, отошли и начали совещаться. Жан-Пьер, почувствовав надвигающуюся опасность, снял с плеча ружье и проверил пороховую полку. После многодневного грабежа и исхода из Москвы дисциплина в армии так упала, что солдаты осмеливались нарушать приказы не только сержантов, но и офицеров. Впрочем, Ренье уже сам начал жалеть, что поддался настроению и ввязался в ненужную ссору. Действительно, выносить из леса неизвестно чьих мертвецов никак не входило в задачу его патруля. Однако пойти на поводу у солдат и показать, что он их боится, Ренье не мог, не позволяли мужская гордость и воинская честь.

– Вы меня, что, не поняли?! – крикнул он по-итальянски, свирепо раздувая усы.

– Сержант, – примирительно сказал третий рядовой, медленно направляясь в его сторону. – Нам приказали патрулировать лес, а не носить мертвых поляков. Давай его здесь обыщем, и все что найдем, поделим поровну.

– За неисполнение приказа – расстрел! – негромко, но жестко, ответил ему Ренье, когда итальянец подошел вплотную.

Солдат, увидев, в каком гневе пребывает сержант, многозначительно и мрачно посмотрел ему прямо в глаза, своими выпуклыми маслинами темных зрачков и позвал товарищей. Те подошли. После короткого совещания солдаты решили покориться. Они обнажили палаши, срубили два деревца и взялись делать носилки. Больше никто из них между собой не разговаривал.

Ренье отошел в сторону и с безопасного расстояния наблюдал, как работают солдаты. Носилки, вернее, их примитивное подобие, были готовы минут через десять.

– Грузите! – приказал он, делая вид что, бдительно осматривает пустой, светлый лес.

Рядовые подняли тело и положили на ремни, которыми связали стволы. Саблю, из-за которой, собственно, и разгорелся весь сыр-бор, положили сверху на тело.

– Готово, сержант! – крикнул Джузеппе.

– Хорошо, двое несут, третий отдыхает, – распорядился он. – Вперед, марш!

Вивера и Бодучели подняли носилки и понесли тело в сторону дороги. Третий итальянец шел рядом. Ренье постепенно остыл, про себя признал, что зря погорячился и догнал подчиненных. Какое-то время все двигались рядом. Идти по заваленному упавшими стволами деревьев лесу было тяжело и скоро сержант скомандовал:

– Смена!

Носильщики разом опустили тело на землю и выпрямились. Теперь перед Ренье в опасной близости оказались три пары ненавидящих глаз и руки, лежащие на рукоятках палашей. Он невольно отступил на шаг назад и взялся рукой за цевье ружья. Однако снять его не успел, на него с обнаженным палашом бросился третий, тот, что должен был поменять одного из носильщиков. Жан-Пьер был храбрым и опытным солдатом, он успел сорвать с плеча ружье и опустить в сторону нападавшего штык, но понял, что не успевает защититься. Итальянец прыгнул на него как кошка, но не долетел, громко вскрикнул и свалился на землю. Сержант понял, что произошло, только когда увидел вскочившего с земли ожившего покойника с обнаженной саблей в руке.

Вивера и Бодучели еще не поняв, что случилось, кинулись добивать противников, но сами пали: один пронзенный штыком, второй сабельным клинком. Все кончилось всего за несколько секунд.

Я почувствовал, как что-то болезненно воткнулось в бок, и проснулся. Сверху было пасмурное небо, я навзничь лежал на земле, а рядом со мной стоял человек с длинным, оснащенным штыком ружьем, одетый в старинную военную форму синего цвета, с высоким кивером, украшенным голубым помпоном на голове. У человека был большой орлиный нос с тонкой переносицей и огромные распушенные усы. Снизу вверх он смотрелся довольно забавно. Однако я ничем не выдал, что проснулся и, не поворачивая головы, осмотрелся сквозь приоткрытые веки.

В нескольких шагах в стороне от нас стояли трое грузин в такой же военной форме. Они оживленно переговаривались, и с любопытством меня рассматривали. Потом от них отделился заросший до глаз черной щетиной малый, подошел к усатому и заговорил с ним на ломанном французском языке. Я прислушался и, с грехом пополам, понял, о чем идет речь. Заросший грузин предлагал забрать саблю, а тело оставить в лесу. О чьем теле идет речь, он не сказал.

Усатый его выслушал и закричал, что это невыполнение приказа. Малый блеснул выпуклыми черными глазами, и вернулся к товарищам. Сойдясь, грузины начали кричать друг на друга и темпераментно размахивать руками. О чем они спорили и на каком языке, я не слышал. Однако скоро стало понятно, что пришли к какому-то соглашению.

Найдя «консенсус», двое из них вытащили из ножен тяжелые палаши и срубили две тонкие, молодые осинки. Пока они очищали стволы от веток, третий достал из заплечного ранца несколько кожаных ремней. Когда шесты были готовы, грузины, привязали к стволам ремни, и у них получились примитивные носилки. После чего они положили их рядом со мной. Только теперь, я догадался о причине конфликта. Грузины не хотели куда-то нести мое тело, и намеревались завладеть какой-то саблей.

Впрочем, когда они начали переговариваться между собой, оказалось что к Кавказу и Грузии, эти парни никакого отношения не имеют. Язык их был певуче знакомым с обилием гласных звуков, скорее всего итальянским. О чем они разговаривают, я не понимал, но жест большим пальцем по горлу, который сделал, покосившись на усатого, лупоглазый, имел только одну трактовку.