— Это еще что такое?

— Награбленные деньги, — ответил я.

— Нет, правда, — начал говорить он и, наклонившись над бесценными горшками, остолбенел. — Золото, столько золота, — шумно прошептал он, будто проткнутая шина, выпуская из себя воздух.

— Не только золото, там есть и серебро, — хладнокровно уточнил я.

— А кому? Куда? Зачем? Почему? — заговорил он без голоса, одной душой.

— Что, «кому»? Покойный завещал деньги на постройку храма.

— Но ведь столько денег, — как загипнотизированный бормотал кожевенник, — на всех хватит, и нам, и нашим детям. Внукам останется, Давай... Хочешь, пополам, а то, женись на Дашке!

— Нельзя, это деньги кровавые, их можно только святым делом отчистить.

— Ты подумай, какие мы с тобой дела будем делать! Одной семьей! — лепетал Геннадий Александрович. — Всех осчастливим!

— Не получится, — коротко ответил я.

— Не хочешь на Дашке жениться, просто так живи...

— Все, разговор окончен, помоги мне их пересыпать в мешки.

— Тебе не нужны, мне отдай, а я за тебя буду век Бога молить! Такое богатство, — говорил он, тонкой струйкой всыпая монеты в мешок.

— Ты с этими деньгами и трех дней не проживешь, придет за ними хозяин и всех вас зарежет, — попытался я унять лихорадочное состояние кожевника.

— Сегодня же все брошу, в Калугу, Тверь, Нижний, в Ливонию... Никто не найдет... Богом молю!

— Ладно, я подумаю, — пообещал я. — Те, залитые смолой, горшки так клади, не нужно их открывать.

— Подумай, а? Ведь пока никто не знает! Или давай вдвоем, вместе, ну их всех, пусть...

— А как же твоя Агриппина Филаретовна, дочь, сыновья?

— Пропади они все пропадом, не нужен мне никто!

— Это кто тебе не нужен, шельмец! Это кто — пропади пропадом?! — послышался снаружи неповторимый голосок Дашиной матушки.

Геннадий Александрович разом сжался, помертвел лицом и заметался по бане. Мне, после всего, что случилось, было не до чужих семейных отношений. Я связал мешки в виде вьюка, вынес наружу, взвалил на лошадь Алексия.

Из бани выполз Геннадий Александрович, лицо его было мокро от пота, глаза горели:

— У меня нашел, значит, все мое! — угрюмо сказал он, отворачиваясь от гневно взирающей на него супруги.

Я не ответил, сел за своего донца и, не прощаясь, поехал к воротам. Как бы не было мне горько от гибели друга, но времени на скорбь сейчас не было. До вечера нужно было успеть сделать массу дел, чтобы не упустить убийцу и не оставить безнаказанной смерть замечательного человека.

Тогда, как и сейчас, все самое важное решалось в Кремле, туда я направил своего коня. У Патриаршего подворья я спешился и пошел прямо в покои патриарха. Там толпилось человек двадцать клириков, одетых в церковные облачения.

Приход «гражданского лица» привлек к себе внимание, и ко мне тотчас подошел молодой инок, вероятно, секретарь патриарха. Я ему поклонился и попросил испросить у главы церкви минутную аудиенцию. Мое пребывание в окружении царя не осталось незамеченным церковью, монах не отказал и не придумал отговорку, а конкретно спросил, что мне нужно от его святейшества.

— Сегодня утром патриарх рукоположил в священники моего друга, а тот несколько минут назад погиб, — начал объяснять я, — мне нужно поговорить об этом с его святейшеством.

Инок перекрестился и произнес по этому случаю приличествующую ритуальную фразу, но звать патриарха не спешил.

— Брат мой, — проникновенно сказал он, — его святейшество в своих покоях молится за всех нас, если ты не настаиваешь, то я сам завтра с утра передам ему скорбную весть.

— Можно и завтра, но убитый священник завещал церкви деньги на строительство храма...

— Пожертвование можешь оставить привратнику, оно не пропадет, — перебил меня секретарь, явно теряя ко мне интерес.

— Могу, но мне одному столько денег не донести, может быть, брат, ты сам мне поможешь.

— Что помочь? — не понял он.

— Внести сюда золото и серебро. Только думаю, что лучше бы ты обеспокоил патриарха, чтобы потом не сказали, что ты украл часть казны.

— Такое пожертвование, — растерянно спросил монах, — где оно?

— В мешках, так что иди за его святейшеством и пошли кого-нибудь из служек принести вьюк с лошади, она на вашей коновязи.

Парня как ветром сдуло. Все долгополые, слышавшие наш разговор, так засуетились, что стало ясно, ничто человеческое им не чуждо.