— Ага, тебе понравилось. А как насчет этого? Скажи мне, если и этот стишок тебя позабавит.

На мгновение она задумалась, затем пропела:

Бумеранг завопил, и Талли засмеялась.

— Ну, ну, Буми! Не принимай так близко к сердцу. Это всего лишь печальная песенка.

Но малыш продолжал плакать, и она принялась его укачивать, потом подхватила под мышки и, приподняв, легонько подбросила. Сын удивленно замолчал, а Талли поднялась и вошла в дом.

Она подсела к обеденному столу и принялась наблюдать, как ест Робин. Время от времени они в полном молчании обменивались взглядами. Наконец он закончил есть, встал и взял у нее Бумеранга.

— Сегодня вечером ребята играют в карты, — сказал Робин.

— Замечательно.

— Ты не хочешь оставить Бумеранга с Милли и пойти? Талли покачала головой.

— У Милли сегодня выходной, — напомнила Талли.

— Мы можем позвонить ей, — предложил Робин.

— Она и так достаточно загружена. Оставь ее в покое.

Он бросил свою тарелку в раковину.

— И тебя тоже, так?

Робин отдал жене Бумеранга и ушел, чтобы переодеться к вечеру. Она поднималась следом за ним по лестнице, держа на руках ребенка.

— Почему ты не бываешь дома, когда я отсутствую? — поинтересовалась Талли.

— Ты постоянно отсутствуешь. Тебя никогда не бывает дома.

— Гм, а тебя?

— Я работаю.

— А я занимаюсь ребенком.

— Да-да. Я знаю, — сказал Робин. — Только не понимаю, почему необходимо заботиться о нем как можно дальше от Техас-стрит? Почему ты не можешь заботиться о нем здесь, а не в Лоуренсе, или на озере Шоуни, или Клинтон-озере, или у Шейки?

— Ты знаешь почему, — ответила Талли.

— Ох, оставь, Талли. Эта история уж слишком затянулась. Честно.

Она стояла, прислонившись к косяку двери ванной, и смотрела, как он бреется. Робин вздохнул.

— Ты хочешь, чтобы я остался дома?

— «Ты хочешь, чтобы я остался дома?» — передразнила Талли.

На самом деле ей очень хотелось этого. Они могли бы поговорить о Джулий. Талли вспомнила, как они сидели в тишине и покое на заднем дворе, и то забытое ощущение, которое навеял на нее этот вечер и что-то еще, что никак не удавалось воскресить в памяти. Какая-то песня. Ей очень хотелось рассказать обо всем этом Робину.

— Я обещал ребятам.

Талли положила Бумеранга в кроватку и пошла за мужем в спальню, где он надевал новые бежевые брюки. Она в задумчивости следила за его движениями. Он тем временем надел белую хлопчатобумажную рубашку и черный свитер. Выглядел Робин превосходно. В ее школе его, без сомнения, единогласно признали бы самым элегантным мужчиной. Тут Талли почувствовала, что Бумеранг тянет ее сзади за платье, пытаясь подняться. Малыш смотрел на нее широко распахнутыми глазенками, что-то лепетал и улыбался. Она улыбнулась в ответ и взяла его на руки.

— Ну, — сказал Робин, слегка приобняв жену и целуя сына на пороге, — до свидания. Не жди меня. Ты понимаешь, это может быть долго.

— О да, — вздохнула Талли, пнув ногой закрывшуюся за ним дверь.

Робин ушел, и Талли принялась купать Бумеранга.

Малыш так веселился в ванне, что, глядя на него, Талли тоже решила выкупаться. К сожалению, она уже давно разучилась радоваться так непосредственно, и все же ванна доставила ей удовольствие. Когда они оба высохли, Талли нагишом уселась в кресло-качалку и принялась баюкать Буми, пока тот не заснул.

Бумеранг был замечательным ребенком. Самым лучшим из всех, которых она когда-либо видела. Хотя, по правде сказать, видела их Талли не так уж и много. Те пять дней, проведенных в больнице, она только и делала, что сидела и смотрела на него. Робин устроил, чтобы Талли поместили в отдельной палате и ребенок постоянно находился при ней. Он почти все время спал, завернутый в белые хлопчатобумажные пеленки. Целыми днями Талли сидела в своей постели или на стуле у окна или катала Бумеранга по комнате в его кроватке и любовалась им. Дважды в день Талли вытаскивала ребенка из колыбели и будила его, хотел он этого или нет. Когда он просыпался, то начинал плакать, и тогда Талли прижимала его к груди и качала. Туда — сюда, туда — сюда, качала его и думала: «Теперь я мать. Моя мать — мать, и я тоже мать». Она ощущала его головку, прижатую к ее груди, и это наполняло ее странным чувством. Это маленькое, беспомощное существо было неразрывно связано с ней. «Мой малыш, — думала Талли. — Мой малыш».