— Лиззи, не надо при ребенке.

— Он уже привык к моей ругани.

— Льюис, беги поиграй.

Льюис наблюдал за тем, как они собирались в церковь. Раньше он частенько лежал на маминой кровати, пока она одевалась, но отцу не нравилось, когда он приходил к ним в спальню, и поэтому через два дня после возвращения отца Льюису пришлось ограничиваться промежуточным пунктом — он останавливался на пороге их комнаты.

— Льюис! Уйди.

Льюис вышел. Он сел на верхнюю ступеньку и принялся сдирать краску со стойки перил. Отсюда ему были слышны голоса родителей.

— Ради Бога, Джилберт! Церковь!

— Я воспитан церковью.

— А я — нет?!

— Как видно, нет; похоже, что ты и твоя мамаша-язычница вместо этого отплясывали с друидами.

— Да как ты смеешь!..

Наступила пауза, потом раздался короткий смешок его матери. Они, должно быть, целовались. Льюис поднялся, съехал по перилам лестницы и вышел на аллею перед их домом. Здесь он принялся пинать камешки, дожидаясь родителей.

Маленькая церковь была сложена из кирпича и песчаника, небо очень низко нависало над ней и было полностью затянуто облаками. Вокруг по опавшим листьям бегала детвора, шаркая своими воскресными туфлями, а их родители общались, беседовали; последнее время это происходило не так спокойно, как раньше, потому что каждую неделю кто-нибудь возвращался домой, и еще одна семья представала здесь уже в новом, более полном составе.

Элизабет, Джилберт и Льюис вышли из машины и прошли в церковный двор; Льюис вырвал руку из руки матери и присоединился к детям, игравшим среди могил. Игра заключалась в том, чтобы поймать соперника, который старался добраться до дерева и при этом мог укрыться от погони на могильных плитах. Правила постоянно менялись, и никто никогда не пытался их сформулировать. Льюис был здесь одним из самых маленьких мальчиков. Еще был мальчик по имени Эд Роулинс, на два года старше его, и Льюис бросился с ним наперегонки к дереву. Эд водил, но Льюис обогнал его и теперь стоял у дерева, стараясь отдышаться, и смотрел на церковь.

Он видел девочек, игравших возле своих мам. Он видел, как с его родителями поздоровались Кармайклы. Он знал, что всем им уже скоро нужно будет заходить внутрь, и думал о холодных и жестких церковных скамьях, сидеть на которых было практически невыносимо. Его родители стояли, касаясь друг друга. Отец заметил его и подал ему знак рукой, Льюис оторвал руки от дерева и приготовился идти к нему, когда сбоку на него налетел Эд.

— Поймал!

— Нет.

— Поймал!

— Я уже все равно не играю.

— Нет, играешь!

Стараясь сбить Льюиса с ног, он толкнул его сбоку, а затем опасливо посмотрел по сторонам, ожидая, что Льюис может заплакать и привлечь к себе внимание. Льюис поднялся и посмотрел на свою слегка ободранную ладонь.

— Отвали, — сказал он и пошел к своему отцу.

— Льюис, веди себя хорошо. Это тебе не школа, а церковный двор.

— Да, сэр. — Он взял маму за руку.

— Привет, Льюис!

Льюис посмотрел на сияющие пуговицы форменного пиджака Дики Кармайкла, и этот человек ему не понравился. Он не понимал, почему мистер Кармайкл мог оставаться дома, в то время как его отец пошел на войну; ему не нравилось, что тот всеми командует и что опять будет начальником его отца. Льюис считал, что его отец сам должен быть для всех начальником.

— Хорошо, когда отец снова дома?

— Да, сэр.

Тот подмигнул:

— Может быть, теперь мы будем видеть тебя в церкви почаще.

Это была шпилька в адрес его мамы, но Льюис ничего не сказал. Джилберт громко засмеялся.

— Я вернулся, и теперь в моем доме будет полный порядок.

Льюис взглянул на маму: на ее лице появилась светская улыбка.

— Что, черной мессы [2] больше не будет? — сказала она. — Чем же я займусь?

Дики со своей женой Клэр прошли в церковь в сопровождении двух дочерей, одной взрослой и одной маленькой, которые были одеты в двубортные пальто, шляпы и лакированные туфли.

— Что, обязательно было отпускать такие безвкусные шуточки? — спросил Джилберт.

— Конечно обязательно, дорогой. — Элизабет поцеловала его в щеку, и они вошли внутрь.

В церкви было настолько плохо, насколько это вообще возможно. Единственное, что помогало вынести всю эту обстановку — так это то, что они с мамой постоянно обменивались понимающими взглядами. Казалось, конца этому не будет. Льюис думал, что он умрет у этой высящейся впереди кафедры, и тело его сгниет прямо там. Он старался не ерзать на скамье и пытался считать стропила, а также пробовал читать свой сборник церковных гимнов. Потом он думал про обед. Затем — про уши викария. Он уставился в затылки девочек Кармайкл, пытаясь заставить их обернуться, но Тамсин было девять, и она не обращала на такие вещи внимания, а с Кит это вообще было бессмысленно: в свои четыре года она была слишком мала для чего-либо подобного. Еще он думал о том, что крикета не будет до самого лета.

И без того низкие тучи опустились над церковью еще ниже, поднялся холодный ветер, к которому добавился мелкий моросящий дождь, и вскоре крыши домов уже блестели из-за стекавших по ним струй. Под этими крышами готовился воскресный обед, разгорался огонь в очагах, чтобы встретить хозяев после церкви. Дорога в деревню была извилистой, а отходившие от нее подъездные дорожки к домам были обсажены рододендронами и кустами лавра, так что сами дома прятались друг от друга. Большой дом Кармайклов в стиле поздней английской готики своей задней частью буквально упирался в довольно густой лес, и при желании оттуда можно было пройти к дому Олдриджей напрямую, не выходя на дорогу. Элизабет частенько проделывала это, когда Льюис был поменьше, а Клэр Кармайкл была беременна младшей из девочек, Кит. На главной улице располагались почта и магазин, рядом с ними находилась церковь. По мере удаления от центра деревни дома рассыпались, отстояли все дальше и все больше отличались один от другого. Некоторые из них были построены в двадцатые годы, как и дом Олдриджей, другие — еще позже, третьи представляли собой коттеджи, которые впоследствии были присоединены к дому Кармайклов.