Шрифт:
— Ты уже сделал это. Мы получали твои письма.
— Я не совсем об этом.
— Тогда о чем?
Наступила пауза.
— Что, Льюис? Я уже говорил тебе, я рассчитываю, что все изменится, что ничего такого, как было, больше не повторится, что… — слова застряли у него в горле — то, что ты с собой делал…
— Нет! Перестань!
— Тогда о чем ты хотел мне сказать?
— О том, что я вернулся сюда, чтобы…
— Чтобы — что?
— Чтобы изменить все к лучшему.
Слова, произнесенные вслух, оказались пустыми; когда он произносил их про себя, они звучали смело и обнадеживающе.
— Хорошо, тогда докажи это нам. Докажи это.
— Да, сэр.
Джилберт тронулся с места, и машина медленно покатила по дорожке. У дома он остановился, и они оба вышли. Здесь он оставил Льюиса и вошел в дом, не сказав больше ни слова.
Льюис привык ждать и ничего не делать; для себя он выяснил, что заниматься этим было проще, лежа на своей кровати. В Брикстоне это вошло у него в привычку: сначала спортзал, попытка измотать там себя, устать, а затем лечь на свою койку, и ждать, и находить силы, восстанавливаться. Он лежал на койке в своей камере, не двигаясь, и отпускал свой мозг — сочинял разные истории, представляя себе места, о которых читал в книгах. Но теперь он находился дома, и когда его сознание куда-то уплывало, ни к чему хорошему это не приводило.
На улице не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, жара сделала его беспокойным, он лежал в полудреме, потел и вспоминал о том, как возвращался со станции и как увидел Тамсин. Он думал о ее запястьях над краями белых перчаток, о том, какие они золотистые, и выше руки тоже были золотистыми; он думал о щели под ее запястьем, там, где оно пряталось в перчатку, и воображал маленькую темную ложбинку, тоньше, чем палец, которая уходила на ее ладонь.
Снизу послышались громкие голоса. Сначала голос Джилберта, потом Элис. Дверь комнаты Льюиса была немного приоткрыта, и, когда Элис подошла к лестничной площадке, он смог четко разобрать слова.
— Я бы сказала, что это мое личное дело, Джилберт! Я бы сказала, что даже выглядеть дешевкой — это мое личное дело!
Льюис подошел к двери. Теперь он мог видеть ее со спины, она стояла перед лестницей. На ней было темное вечернее платье с глубоким вырезом на спине, волосы подняты, на обнаженной шее красовалось жемчужное ожерелье. Рука в перчатке лежала на перилах. Тут он услышал голос Джилберта:
— Элис, все дело в том, что считать приемлемым. Если ты хочешь, чтобы каждый мужчина, находящийся в комнате…
— Совсем не каждый! Просто…
— Довольно!
— Почему бы тебе…
— Ради всего святого! Давай сменим тему. Это бесконечный разговор!
Она резко повернулась, и он увидел ее слезы. Она заметила его, и он закрыл дверь. Он не хотел ничего этого знать. Он не хотел видеть ее такой и не хотел ничего знать об их отношениях с его отцом. Они редко спорили, раньше оба всегда были вежливы. Он прислонился к двери и слышал, как она прошла в свою комнату и дверь за ней закрылась. Он подождал, и вскоре после этого они ушли.
Если не считать того, что он один раз спускался в кухню, чтобы перекусить, остаток вечера он провел в своей комнате; здесь ему было уютнее.
Глава 2
Кит лежала лицом вверх на диване, рассматривала членов своей семьи и, вспоминая Сартра и его пьесу «Выхода нет», думала, что, может быть, ее семья и была ее личным адом, что она была ее наказанием за что-то ужасное, совершенное ею, о чем она просто не могла вспомнить.
— Кит! А ну-ка, убери ноги с дивана! Сколько можно тебе об этом говорить!
— О’кей.
— И пожалуйста, не нужно использовать это выражение. Мы же не американцы.
Дики стоял у камина.
— Мне пришло в голову сказать ему, что я бы не доверил этому мальчишке даже накормить свою собаку. Я имею полное право категорически отказать ему.
— Разумеется, имеешь. Я считаю, что после всего того, что ты сделал для них, это просто небывалая наглость, притом совершенно в дурном вкусе.
Клэр трудилась над своим гобеленом. Из-за бледного света, падавшего на нее из окна, сама она тоже выглядела очень бледной. Она всегда казалась Кит какой-то менее материальной по сравнению с другими людьми, словно вещь, которую слишком часто стирали и которая из-за этого потеряла свои краски. Клэр представлялась вполне реальной только в одном случае — когда она злилась; холодность была частью ее жизни.
— Нам всем пришлось заплатить за преступление этого парня, — сказал Дики.
Кит пыталась не смотреть на него, пыталась прятать свою ненависть. Напротив Кит с журналом и бокалом хереса в руках сидела Тамсин, которая периодически подключалась к разговору, когда ей казалось, что она может внести в него что-то свое.
— Они выпустили его через два года! — воскликнул Дики. — Это произвол!
— Должно быть, за примерное поведение, — сказала Клэр.
— А я предпочел бы, чтобы он оставался там!