— Ну, немного… за компанию, — предложил я.

— И потом, — вяло усмехнулся он, и мне показалось, что подбородок у него дрожал. — Потом… Я отвык… Наверное, я устарел… Здесь все же моя жена… дети… Ты извини… Говорят, мы к старости становимся сентиментальными. Тебе видней, конечно… Ты пойми правильно, Витя…

Я замолчал, вдруг осознав, что значат его слова. Теперь нужно повернуться и уйти. Объяснения уже не годились.

— Я все понял, Костя. Так бы сразу и сказал.

— Ты, Витя…

— Ладно, Костя. Все это чепуха. А в целом я был рад тебя видеть на этой планете. — И я протянул ему руку, чтобы проститься. — Все ясно. Виноват. Бывает. А как у вас с гостиницами?

И опять он был хозяином положения, а я рядом с ним выглядел запутавшимся в чем-то суетном, сегодняшнем. Конечно, тут было замешано еще кое-что. Мне легче было провалиться, чем признать себя вот таким, каким через двадцать лет увидел меня Костя. И теперь я должен был идти до конца, оставив себе хотя бы Настю.

— Нет, ну что ты, Витя? Что ты? — Он схватил меня за руку и не отпускал. Его пальцы были холодными и потными. — Обо всем же договорились… Я понимаю, что твоя жизнь не так проста… Я, Витя, и сам-то… ну, бывал в переделках… И в стол находок я уже позвонил. Так что сообщат. А завтра сходим на Дон, искупаемся. И раков я заказал. Сами сварим…

— Так ты не посоветуешь, в какую лучше гостиницу?

Он вдруг пожал плечами и вздохнул:

— Ну, тебе виднее, Витя. Смотри. Поезжай тогда в «Ростов» — это в центре. У нас там броня есть. Я позвоню. Но только ты зря…

— Ты прав, Костя, как всегда. Ладно, живи сто лет. Надеюсь, что не осудишь?

— Да нет, Витя, нет у меня такого права, — ответил он.

Вот теперь я действительно был громилой.

— Здесь непьющие, — объяснил я Насте, широким жестом убирая со стола бутылки.

Мне показалось, что она усмехнулась, с какой-то торжествующей местью медленно опуская свои зазывные веки.

И опять этот пес все понимал. Уже не прыгал, а понуро стоял посреди передней и грустно следил за тем, как я чересчур решительно запихиваю в рюкзак бутылки. Хвост раза два робко шевельнулся и повис. Пожалуй, передняя была тесновата. Что еще? Кажется, все. Да.

— Ну что, пока? Пока, псина? — сказал я, закидывая рюкзак за плечо.

Нас Не Трогай не закрывал дверь, пока мы не спустились вниз. Ну и все. И трижды бог с ними, со всеми этими рыбами и пресными водами, если в мире существовала гостиница «Ростов», которая в центре. «Так, значит, так тому и быть. И эту песню прекратить».

…А потом этот чертов день догорал, как бесполезный, ненасытный костер, который, наверное, был бы способен сожрать весь мой реликтовый лес, только подкидывай.

И все же, пока Настя была рядом со мной, сидела в такси рядом со мной, я имел право не признавать себя полным банкротом. Теперь она стала единственным смыслом моего нового бытия. Моим воздухом, моей целью, за которой я готов был бежать даже на край света, благо рюкзак с бутылками мы уже закинули в гостиницу, и я снова был налегке.

И опять за стеклом разлетались подсвеченные фонтаны. Здравствуй, Ростов, город щедрых красавиц. Ладно, будет вам музыка.

…Моя королева как будто стала добрей. Сидела передо мной, пород пустыми пока что бокалами и уголком одного глаза посматривала на танцующих между столиками, а уголком другого обещала мне, что ни в жизнь не забудет, чего стоят златые горы и реки, полные вина. Табачный дым и звон стекла образовывал веселье взрослых, которые приходили сюда, чтобы построить красивую картинку из рассыпанных детских кубиков, подобрав цвета и рисунки по своему разумению, если, конечно, удастся. Этим здесь и занимались. Фантазировали кто как мог. Подносы гнулись от бутылок. Во входную дверь стучали кулаками, ботинками и сапогами. Мы с Настей тоже должны были сложить свой веселый пейзаж, где, наверное, будет плакать ива, бежать голубая с чистой водой речки и где попозже золотая луна, возможно, поднимется над пахучим и мягким стогом.

— Нет, я пить не буду, — решительно сказала она.

Меня покорила ее застенчивость, чистым румянцем, вспыхнувшая на щеках.

— Правда, — повторила она. — Нельзя.

— Можно, немного можно, — попросил я. — Я-то хотел бы пропить сегодня весь свет.

— А мы в другой раз, — и взглянула на меня выжидая.

А что я говорил?! Вот на моих кубиках, нет, на наших, уже и появился кусок совместного лазурного неба, край белого облака, а под ним в удивительно свежей траве — ослепительно нежные ромашки, мягкие, светящиеся. Пока что не находились плакучая ива и прозрачная речка.

Яства здесь разносили официанты, облаченные во вдохновенную форму строптивых казаков тех самых времен, когда у вольной Аксиньи хватило широты испить до дна весь красный Дон. Безликие официанты в стандартных пиджаках и капроновых манишках уже не могли, очевидно, вызвать прилива творчества.

— Тогда что же? — спросил я Настю, когда возле меня застыли лампасы и скучно склонилась согнутая спина.

— Давайте мороженое, — предложила она, — правда.

Кажется, к этому заказу я прибавил бутылку сухого «Донского». И снова любовался Настей.