Шрифт:
Что касается мамушки, то первым догадался о замысле Боратынского П. Плетнёв: «Кто из любителей русской поэзии не помнит наизусть разговоры Татьяны Пушкина с её няней? Это верх грации и простоты. И что же? Баратынский не усомнился в своей поэме „Бал“ обработать подобную сцену. В ней и тени нет подражанья…»
Л. Андреевская замечает по этому поводу: «Нет подражанья, потому что вся сцена перенесена в иную плоскость, потому что именно этой сценой и завершается драма героини. Баратынскому нужно было подвести к эффекту самоубийства, обставив его психологически, а не бутафорски. Молитва няни и её шёпотливый разговор с княгиней тем и разительны, что княгиня уже ничего не слышит и ни на что не отзывается:
„…Ты знаешь, мало ли о чём Мелю я старым языком; Прости, дай руку мне“. Вздыхая, К руке княгининой она Устами ветхими прильнула — Рука ледяно холодна…»Дидактика, приписанная поэме «Северной пчелой», также нисколько не занимает Боратынского: его как художника волнует лишь одно: вполне ли нарисован образ княгини Нины.
Реальная Аграфена Фёдоровна Закревская, «беззаконная комета в кругу расчисленном светил», дожила до глубокой старости, пережив и Пушкина (который некогда молил её: «<…> Но прекрати свои рассказы, / Таи, таи свои мечты: / Боюсь их пламенной заразы, / Боюсь узнать, что знала ты»), и Боратынского, — княгиня же Нина умерла молодой.
Судьба Закревской — правда жизни; судьба Нины — правда искусства.
Поэму-сказку «Переселение душ» Евгений Боратынский сочинил в 1828 году. Видно, подустал от «Бала», от бесконечной доработки и отделки поэмы — и решил создать нечто лёгкое, игривое, воздушное, словом, причудливую шутку воображения, где бы важная мысль была запрятана, как драгоценный камень в изукрашенный ларец.
Осенью этого года князь П. А. Вяземский сообщил А. И. Тургеневу в Париж, что скоро в альманахе «Северные цветы» появится «прекрасно рассказанная сказка Боратынского». По тону письма видно, что Вяземский — в самом добром расположении духа: он хвалит Боратынского за чувства и за ум, тонкий, глубокий и самобытный, — и тут же, словно бы в доказательство, приводит их недавний разговор о московском митрополите Филарете, к которому Боратынского «возит его тесть Энгельгардт»: «Он говорит, что ему Филарет и вообще наши монахи сановные напоминают всегда что-то женское: ряса как юпка и в обращении какое-то кокетство, игра затверженной роли, и прочее. Мне кажется это замечание удивительно верно <…>».
По сути поэма «Переселение душ» — сказочная притча, и, как всякая притча, она поучительна.
Шутливая преамбула ненароком предупреждает, как не просто стало в размножившейся семье людской найти себе достойную пару:
<…> Куда пойду? Мечтаешь с горем, На хладный север, знойный юг? За Белым иль за Чёрным морем Блуждаешь ты, желанный друг? Не всё. Задача есть другая. Шатаясь по свету, порой Столкнёшься с родственной душой И рад; но вот беда какая: Душа родная — нос чужой И посторонний подбородок!.. <…>Гоголевской «Женитьбы» ещё нет и в помине, а комическая завязка его пьесы вся налицо в двух последних стихах…
Однако продолжим вступление:
Враждуют чувства меж собой; Признаться, способ мировой Находкой был бы из находок! Но он потерян между нас, О нём живёт один рассказ. <…>Этот способ — отыскать родную душу, которая дороже всего на свете.
Египетская краса-царевна Зораида отвергла всех женихов и все блага земные — и поменялась душой с простой пастушкой, в которую влюблён молодой певец, лишь бы только быть с ним рядом, жить душа в душу, — а его, родную себе душу она сразу же угадала, когда он во дворце запел о любви. С пастушкой Ниэтой, «дурочкой степной», царевне было нетрудно договориться, — и вот её душа вошла в пастушку и навсегда покинула дворец, а душа пастушки оказалась в теле царевны, оставшейся в роскошных покоях. И чудесное преображение: от прекрасной Зораиды «осталась тень одна», а лицо пастушки молодой заблистало вдруг «дивной красотой»:
С главой поникшею Ниэта, С невольным пламенем лица Тихонько вышла из дворца, И о судьбе её до света Не доходил уж слух потом. Так что ж? О счастии прямом Поведать людям неудобно; Мы знаем, свойственно ему Любить хранительную тьму, И драгоценное подобно В том драгоценному всему. Где искромётные рубины, Где перлы светлые нашли? В глубоких пропастях земли, На тёмном дне морской пучины. А что с царевною моей? Она с плотнейшим из князей Великолепно обвенчалась. Он с нею ладно жил, хотя В иное время не шутя Его супруга завиралась, И даже под сердитый час Она, возвыся бойкий глас, Совсем ругательски ругалась. Он не роптал на то ничуть, Любил житьё-бытьё простое И сам, где надо завернуть, Не забывал словцо лихое. По-своему до поздних дней Душою в душу жил он с ней. <…>И там и тут нашедшие себя пары прожили — душа в душу… Сказка на этом заканчивается, а притчу заключает лирический монолог автора, обращённый к той, в ком он обрёл родственную ему душу:
Что я прибавлю, друг мой нежный? Жизнь непогодою мятежной, Ты знаешь, встретила меня; За бедством бедство подымалось; Век над главой моей, казалось, Не взыдет радостного дня. Порой смирял я песнопеньем Порыв болезненных страстей, Но мне тяжёлым вдохновеньем Была печаль души моей. Явилась ты, мой друг бесценный, И прояснилась жизнь моя: Весёлой музой вдохновенный, Весёлый вздор болтаю я. Прими мой труд непринужденный! Счастливым светом озаренный Души, свободной от забот, Он — твой достаток справедливый, Он первый плод мечты игривой, Он новой жизни первый плод.«Переселение душ» действительно, быть может, самое непринужденное сочинение Боратынского — простое и светлое, написанное словно бы на одном дыхании.
Эта сказка-притча — по излучению счастливого внутреннего света, — наверное, и есть то самое чаемое Боратынским забвенье мысли, которое вдруг подарила ему на миг судьба. Впрочем, в творчестве поэта это произведение не стало, да и не могло стать заметным явлением…
Альманах «Галатея» отметил сказку как «одно из примечательнейших стихотворений» в «Северных цветах» на 1828 год: «<…> Достоинство его заключается не столько в содержании, сколько в пленительной поэтической форме рассказа, которая, впрочем, есть отличительное, главное преимущество сказки. Описание пирамид и великолепия пира свадебного прекрасно; но самое описание превращения нам не совсем показалось ясно. Заметили мы также два, три стиха, противоречащих благородному, хотя шутливому тону рассказа <…>».