Я. Ты о чем? Какая разница, где я живу? Мои проблемы не имеют никакого отношения к тому, где я живу!

Она. Я сказала — не стану утверждать, что все дело в переезде в Америку…

Я. Ну начинается! По-твоему, все из-за моей работы? Думаешь, в Лондоне я работала бы меньше, и вообще причина любых бед — американский трудоголизм? Да ты ж ничегошеньки не знаешь о том, сколько вкалывают лондонские юристы, а вбила себе в голову…

Она. Все я знаю, моя дорогая! Дочка Джейн Купер работает пять дней в неделю и каждый день успевает после работы забрать детей из школы…

Я. Джейн Купер — ничтожество, чертова параюристка в занюханном Саффрон-Валдене [11] ! И сравнивать нечего!..

Она. Так ли уж необходимо выражаться, дорогая? Ты сама мне позвонила, и я не намерена терпеть твою грубость…

Трубки были повешены минут через сорок, после того как я: 1) нехотя признала, что, вероятно, все-таки перерабатывала, и 2) обещала перед сном капнуть на подушку «иланг-иланга». После чего я еще полчаса предавалась печальным размышлениям. Ну почему я, относительно успешный, довольно уверенный в себе юрист, постоянно уступаю матери в подобных прениях? Почему, стоит ей раскритиковать какой-нибудь мой шаг, как у меня уже пылают щеки и слезы на глазах? Почему меня вообще волнует ее мнение? Бывают же люди, которые снисходительно посмеиваются над причудами своих матерей. Есть люди, которые в «Списке дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати» с легкостью отмечают галочкой пункт «Относиться к матери как один взрослый человек к другому взрослому человеку». Увы, я не из таких.

Выход собственной злости я дала, с остервенением ликвидируя волосы везде, где им не место. Время к обеду, пора бы уже появиться Брианне с чем-нибудь вкусненьким.

Никакой Брианны. Ну и ладно. Том оставил мне целую гору сэндвичей с жутко дорогим сыром из «Забара» [12] . Вчера после работы он в припадке раскаяния прочесал полгорода и разыскал-таки мой любимый английский сыр, мягкий белый «Чеширский» («Вот, Кью, и не говори теперь, что я никогда не покупаю ничего стоящего. Кстати, завтра я, наверное, задержусь на работе»). И еще у меня осталось то дурацкое печенье с изюмом, что притащила Фэй. Если выковырять весь изюм (сморщенная мерзость, брр), то сойдет.

Все меня бросили, никто не навещает. Только телефон надрывается. Из конторы звонили человек двенадцать — одни оправдывались, почему не могут зайти, другие туманно обещали как-нибудь заглянуть (когда дети выздоровеют, когда закончится судебный процесс, когда вернутся с Мальдив). Можно подумать, я обитаю в какой-нибудь глухомани, а не в центре Нью-Йорка. Неужели так трудно спуститься в метро? Ну да, в воскресенье приходили обедать Лара и Марк. Но без этого удовольствия я бы уж как-нибудь обошлась — ни одного из них особенно не жалую. Марк, университетский приятель Тома, стал совершенно несносен с тех пор, как заделался помощником окружного прокурора и начал сажать за решетку торговцев марихуаной. Лара — невыносимо стройная и подтянутая тренерша по гимнастике — двоих детей родила, а нипочем не скажешь. Где она их носила, как рожала, — загадка. Одно очевидно: на ее фигуре это не отразилось. На мое пузо она глядит с плохо скрываемым отвращением. И гости из обоих никудышные. Ладно, в ресторан они завернули и кое-что съестное с собой принесли, но у них что, руки отвалились бы, если б они потом немножко помогли Тому прибраться? В квартире форменный свинарник! А захватить что-нибудь вкусное для меня им и в голову не пришло. Ни кусочка торта, ни печеньица, ничего! Притащили бутылку шардоне, которого я по понятным причинам даже пригубить не могу.

Как ни странно, куда более приятным оказался визит забавной гречанки, нашей соседки снизу. В субботу днем раздался стук в дверь и греческая леди попросила разрешения осмотреть квартиру: она воюет с нашим домовладельцем из-за коммунального обслуживания, и ей надо сравнить обе квартиры. Она внимательно исследовала кухонное оборудование и состояние кондиционеров, а через полчаса вернулась — с миской домашней мусаки и самодельными конфетами из манки, на бумажной тарелочке. Английский у нее дрянной, акцент чудовищный, но сама она ужасно милая. Сказала, еще придет и принесет своей пахлавы, а это, ей-богу, не хуже печенья с шоколадом.

Вот так. Первая неделя постельного режима закончилась, вторая началась. Беременность — двадцать семь недель. Если бы ребенок родился сегодня, он бы не дотянул до положенного срока тринадцать недель. Залезла в Google и нашла сайт, где уверяют, что его шансы выросли почти до 85 процентов. Сразу здорово полегчало.

Только что «спросила» Google про «выживание и прогнозы при маловодии». Большая ошибка, Кью. Просто чудовищная ошибка!

Двадцать минут прошло, а я все реву. Оказывается, это обыкновенные младенцы в двадцать семь недель имеют 85 процентов шансов выкарабкаться, а для тех, которым недостает амниотической жидкости, все гораздо хуже. Для них «прогнозы неблагоприятные»: «катастрофическая задержка» развития легких. Детишки, имевшие вполне здоровый вид у мамаши в животе, при родах могут погибнуть от какой-то пакости под названием легочная гипоплазия.

Начав, я уже не могла остановиться и скоро перелезала с одного форума на другой, читая и перечитывая, как женщинам с моим диагнозом советовали прервать беременность; как во время родов задыхались их дети; с каким ужасающим букетом физических и психических заболеваний появлялись на свет малыши.

Только что в ванной меня вывернуло наизнанку, сейчас валяюсь на тахте и меня колотит. Пишу, чтобы как-то успокоиться. Почему докторша даже не заикнулась о легочной гипоплазии? Боялась, что я не вынесу? А сумею ли я это вынести? Понятия не имею. Как протянуть следующие пять, десять недель, не зная, выживет ли мой ребенок?

От отчаяния позвонила в приемную доктора Вейнберг. Секретарша, добрая душа, перенесла мой завтрашний визит на сегодня, на четыре. Я сказала Тому, что ему придется уйти с работы и отвезти меня. Он не обрадовался («Господи, Кью, у меня дел по уши, черт, даже больше!»), тогда я разревелась и, рыдая, пересказала все, что вычитала в Интернете. Том как-то сразу затих, отчего мне стало еще хуже, ведь он должен был заявить, что я дура, что нельзя верить всему, что читаешь в Интернете. Но он ничего такого не сказал. На том конце провода было тихо-тихо, я только слышала, как он дышит, медленно и тяжело. Он всегда так дышит, когда старается взять себя в руки.