— Молодцы. Теперь посмотрите мое произведение.

Я вынул трубочку, на одном конце которой имелось незначительное утолщение. Я стал в нее спокойно дышать. Выдувался шар.

— А это что? — спросил Квинт.

— Смотри и молчи.

Я дышал, шар рос. Вот он уже с арбуз. Я дышу, а он растет, растет, становится темно-зеленым, уже метр в диаметре, полтора, и когда стал выше меня, я выпустил изо рта трубочку и навернул на нее колпачок. Трубочка закачалась на шаре.

— Что за пузырь такой большой? — спросил Квинт.

Все обошли его вокруг.

— Этот шар и есть батискаф. В нем Ужжаз проведет тысячи лет.

— Батискаф!? — удивился Ужжаз.

— Так его же ткни, и он лопнет, — сказал Квинт.

— А ты попробуй.

Квинт ткнул. Все сжались, ожидая мощного хлопка, но палец свободно вошел в шар.

— Я тебя все равно продырявлю!

Квинт без усилий всунул в него всю руку. И ничего.

— Какой вредный пузырь. Не лопается.

— Вы, наверное, догадались, — сказал я. — что это пленка со сверхсильным поверхностным натяжением. Смотрите, я захожу в шар, — я наполовину вошел в него, — пленка, конечно, порвалась, но порванными краями она как бы прилипла к моему телу. Я прохожу дальше, и вот я в темноте, значит, внутри шара. Пленка за мной сомкнулась. Видите, там торчит трубочка, в которую я дул? И вот ее нет. — Я взял трубочку за торчащий конец, вынул из пленки и тут же вышел обратно.

— Вот так пузырь, — сказал Квинт.

— Поздравляю вас, Фил, — протянул руку Ужжаз.

— Этот шар никогда не лопнет. Пропустит внутрь себя что угодно, но не лопнет.

— Значит, он так и останется шаром?

— Нет. Ту же трубочку я наполовину вталкиваю в шар и отвинчиваю колпачок. Воздух уходит, шар уменьшается.

Минуты через четыре его не стало: он превратился в незначительное утолщение на конце трубки.

— Теперь ясно? Вы, Ужжаз, надуваете батискаф, входите в него, и уничтожаете всех микробов и вирусов. Полная стерильность. Включаете аппараты охлаждения и усыпления и одновременно гравитопреобразователь. Он уже готов. Так, Квинт? Ну вот… Вы становитесь невесомым, значит, жидкость отпадает.

— А для чего невесомость? — спросил Тоник.

— Чтобы бока не отлежать, — ответил Квинт.

— Он правильно сказал, — продолжал я. — Таким образом, Ужжаз, вы погружаетесь в анабиоз. Все это время радиоактивный кобальт создает в аппарате пробуждения радиацию и ровно через сто лет ее доза настолько повышается, что в специальном реле усики биметаллической пружинки нагреваются, растягиваются и замыкают цепь, в результате чего аппарат пробуждения включается. Вы просыпаетесь, берете в руки аппараты и гравитомашину — мы постараемся сделать ее компактной, например, в виде стульчика — и выходите наружу. Вставляете в шар трубочку, выпускаете из него воздух, трубку в карман — смотрите не потеряйте — садитесь на стульчик, то есть машину, и едете в город. Приехали, из стульчика получился чемоданчик, кладете в него аппараты — для облегчения они будут сделаны наполовину из фотонита — и окунаетесь в новую жизнь. Как договаривались. Вышел срок — обратно в анабиоз на сто лет.

— Почему я вас раньше не знал? — сожалеюще сказал Ужжаз.

— Ладно. Меры предосторожности: в случае приближения к шару постороннего тела аппарат пробуждения автоматически включается независимо от дозы радиации. Вы пробуждаетесь и принимаете меры. Кроме того, аппарат рассчитан на срабатывание в момент нашего возвращения на землю. В нем будут реле с закодированным радиошифром. У вас будет микрорация, чтобы мы могли сразу друг друга найти. Ясно?

— Еще как.

— А теперь за работу!

Работа бурлила вовсю.

Наконец все было опробовано, проверено, испытано. Ночью решили покинуть город, держа курс к северному полюсу.

Почему к северному? Да потому, что изображение бумаг Бейгера отразилось с северного полушария.

— Ну, Ужжаз, — сказал я после обеда. — Давайте собираться. Пришло время. Мы должны убедиться сами, что вы погрузились в анабиоз вне пределов квартиры.

На самоуправляющейся машине мы все выехали к карстовым пещерам и в одной из них, самой крайней и непримечательной, где вечно царил покой, мрак, холод и сырость, куда самого заядлого туриста под страхом смерти не загонишь, в дальнем углу, в нише, мы выдули шар. Взволнованный Ужжаз неуклюже обнял меня, снял колпак и бросил его через плечо:

— До встречи!

— До встречи, Ужжаз! — мне чертовски захотелось всплакнуть.

— До скорой, через пятьсот веков, — сказал растроганный Квинт. — Мы быстро. Туда и обратно.

— До встречи, — дрогнувшим голосом сказал Тоник.

Ужжаз на мгновенье застыл, свел брови и смело шагнул в батискаф. Послышалось едва слышное гудение. Через три минуты оно смолкло.

— Наш добрый, перевоспитанный Ужжаз в анабиозе, — сказал я. — В машину. К тебе, Тоник. На прощальный ужин. Мать предупреждена?

— Да, она ждет.

Лавния сидела в кабинете Бейгера за его столиком, подперев подбородок кулачками, и смотрела в одну точку.

— Мама, — подошел к ней Тоник.

Она схватила его руку и прижала к своей щеке.

— Зачем его нежить? — сказал Квинт. — Он мужчина. Он скоро в космосе будет.

Лавния непонимающе посмотрела на Квинта, встала и пригласила всех к столу.

Прощальный ужин не ладился. Веселыми были только Квинт да младший брат Тоника. Они сразу нашли общий язык. Квинт, захлебываясь, болтал о разных пустяках, не стесняясь хохотал, не забывая при этом подцеплять вилкой самые аппетитные кусочки баранины.