своему приятелю: «Я думаю, что было бы разумно немного под

крепиться!»

Наконец на бульваре Монмартр я обнаруживаю расклеен

ные списки нового правительства * — имена настолько незнако

мые, что все это кажется мистификацией. После Асси наименее

незнакомое имя — Люлье, общеизвестно, что он сумасшедший.

Этот список означает для меня окончательную гибель респуб

лики во Франции. Плачевен был уже опыт 1870 года, который

делался сливками общества, а нынешний, предпринятый подон

ками, будет концом этой формы правления. Республика — это,

конечно же, прекрасная греза великих умов, мыслящих широко,

великодушно, бескорыстно, но она неосуществима при низких

и дурных страстях французской черни. Для этой черни Свобода,

Равенство, Братство могут означать только порабощение и ги

бель высших классов.

119

Встречаю Бертело, которого последние события словно при

давили к земле и сделали горбатым. Он приводит меня в ре

дакцию «Тан», где мы оказываемся совсем одни и под грохот

печатной машины оплакиваем судьбу агонизирующей Фран

ции. То, что происходит ныне, совершающиеся насилия, — это

шанс для самых крайних элементов из числа сегодняшних побе

дителей, шанс для графа де Шамбор. Бертело к тому же опа

сается голода. Он только что совершил поездку по департаменту

Бос, — там почти не осталось лошадей, и все поля теперь засе

яны ячменем.

Я направляю свои стопы к Ратуше. Какой-то человек, раз

махивая брошюрой, выкрикивает: «Трошю пойман с поличным

и разоблачен!» Разносчик «Авенир насьональ» громко возве¬

щает: «Арест генерала Шанзи».

Набережная и две широкие улицы, ведущие к Ратуше, пе

рекрыты баррикадами, перед которыми стоит заслон из нацио

нальных гвардейцев. Отвращение охватывает при виде их глу

пых и мерзких лиц; эти торжествующие и пьяные физиономии

словно излучают беспутство. Каждую минуту кто-нибудь из

них, сдвинув кепи набекрень, выходит из приоткрытой двери

кабачка — только в питейных заведениях идет сегодня торговля.

Вокруг баррикад — сборище уличных диогенов и тучных обыва

телей сомнительного рода занятий, они стоят об руку со своими

женами и покуривают глиняные трубки.

На башне Ратуши красный флаг, а внизу, позади трех пу

шек, копошится вооруженный плебс.

На обратном пути я подмечаю на лицах встречных прохо

жих какое-то растерянное равнодушие, иногда — грустную

иронию, а чаще всего подавленность, и вижу воздевающих в

отчаянии руки пожилых людей, которые говорят понизив го

лос и благоразумно озираются.

Понедельник, 20 марта.

Три часа утра. Меня разбудил набат, зловещий гул, кото

рый я уже слышал в июньские ночи 1848 года. Громкий скорб

ный плач большого колокола собора Парижской богоматери

господствует над звоном всех городских колоколов, этот голос —

ведущий в общем сигнале тревоги, но и его заглушают челове

ческие вопли. Кажется, призывают к оружию.

Как опрокинуто все людское предвидение! И как, должно

быть, потешается сейчас господь бог, этот старый скептик, по

смеиваясь в свою длинную белую бороду, над логикой земных

существ! Как могло случиться, что батальоны Бельвиля, столь

120

трусливые перед лицом врага, столь трусливые перед баталь

онами охраны порядка 31 октября, сумели нынче овладеть

Парижем? Как могло случиться, что Национальная гвардия

буржуазии, еще несколько дней назад полная решимости сра

жаться, рассыпалась без единого выстрела? В эти дни все про

исходит словно по заказу, словно лишь для того, чтобы проде

монстрировать ничтожность людской мудрости и людского

опыта. Последствия событий невозможно предугадать. Итак, в

настоящий момент Франция и Париж во власти рабочих, и они

дали нам правительство, состоящее только из их людей. Как

долго это будет продолжаться? Никто не знает. Невероятная

власть!

Что за отвратительная газета «Раппель», газета, которая

преуменьшает число выстрелов, убивших Клемана Тома и Ле-