В машине он отодвигает сиденье, чтобы мы вдвоем смогли уместиться на водительском месте, и включает печку. С теплым воздухом мне в легкие попадет свойственный ему одному обволакивающий запах чистоты и порока, после улицы еще и пропитанный свежестью зимнего леса. Глядя, с каким многострадальным выражением Гавриил вытирает манжетой рубашки свои влажные от слез ресницы, я мучаюсь разного рода опасениями.

– У тебя доброе сердце, Гавриил, - горьким шепотом проговариваю я, перебирая в пальцах его волосы.
–  Многим плевать, что кругом тучи голодных и смертельно больных детей, инвалидов. Но тебе не все равно. Ты занимаешься благотворительностью. У тебя доброе сердце. Прислушайся к нему. Пускай я понятия не имею, что тебя гложет, но от твоей болезни есть лекарство. Ты должен верить в себя. В нас.

Гавриил улыбается одной из своих редких искренних улыбок, подобных восходящим лучам летнего солнца, и трется носом о мою ладошку:

– Мой умный милосердный ангелочек, ты исцелишь меня от всех болезней. Мое лекарство - ты, Ева.

Я соединяю наши руки и с любовью высматриваю на его коже проступившие вены и порозовевшие от холода мелкие зарубцевавшиеся порезы.

– Позволь мне помочь тебе побороть теней прошлого. Можно… я коснусь твоего лица?

Через силу Гавриил подносит мою ладонь к своему изъяну на лице.

– Ни одной женщине я не позволял дотрагиваться до лица, - мрачно сообщает он.
–  Раньше так делала эта сука со своими приятельницами, когда они напивались. Ламия всячески измывалась надо мной, говоря, что я больше похож на белокурую Габриэлу, чем на мальчика. Вначале я жаловался отцу, но лживая тварь утверждала, что я все выдумываю. Отец верил ей и бил меня розгами. Ад в моей жизни начался уже с пеленок…

Он ненадолго замолкает, зажимая пальцами переносицу - словно бы собираясь с силами, чтобы придать огласке самые потаенные мысли, терзающие его душу.

– Единственной для меня отрадой в детстве оставалась учеба и живопись. Но и этого было мало Ламии. Она решила запретить мне рисовать. На тот момент у меня уже стали проявляться разные влияния. Я пригрозил ей фирменным кнутом, если она не закроет свой поганый рот. В ответ чертова тварь закричала, что такого неблагодарного ублюдка, как я, тоже нужно было сбросить с лестницы. Как выяснилось, моя матушка не разбилась в автокатастрофе. Они с отцом сбросили ее с лестницы. Решив отомстить за матушку, я взял кнут и хлестал эту суку до тех пор, пока не сбежалась обслуга. В тот день я разорвал все отношения с отцом, отказался от его денег и стал жить самостоятельной жизнью. Позже я выкупил у него матушкино имение.

– Какой кошмар… - в ужасе зажимаю я себе рот ладонью.

Так вот значит, откуда это: «Ева, ты можешь упасть и сломать шею». Приплюсовывается третий пазл в головоломке психологических травм - семейное неблагополучие. Отсюда и причины циничного отношения к женщинам и холодность по отношению к отцу. Во всех женщинах он видит одну - убийцу матери.

– Сними оберег, детка, я уберу увечье с твоего плечика, - раскаянно шепчет Гавриил, не переставая водить подушечками моих пальцев по рубцу на своем лице.

Интуиция мне подсказывает, что он все глубже проникается теплом моих рук - они его успокаивают.

– Оставь как есть, - прижимаю я его свободную руку к своему посиневшему укусу.
–  Я же знаю, что ты не хочешь убирать «клеймо собственности».

– Я намерено пометил тебя, Ева, - без ложного сожаления прикрывает веки Гавриил, несомненно, сражаясь с внутренними демонами, но я прерываю его самоистязающее покаяние поцелуем в шрам на скуле.

– С этого момента мы с тобой соединены, - объясняю я ему свои действия.
–  Ты открылся мне, и я тоже откроюсь тебе. Когда ты укусил меня, мне понравилось. Ты хотел показать свое полноправное владение мною. Я всегда хотела того же. Моя душа и мое тело принадлежат тебе, мой Гавриил.

– Мне страшно, что ты всего лишь мое видение… - растопыренными пальцами беспорядочно проводит по моему лицу Гавриил, как будто бы засомневавшись, в своем ли он уме.

«Моего мужчину надо спасать!» - с болью понимаю я и решаю раскрыть перед ним все карты. Слово в слово я передаю ему вчерашний разговор Германа Львовича с Ламией.

– Ты ведь не собираешься предавать Никиту?

Гавриил вымученно закатывает глаза:

– За кого ты меня принимаешь, Ева? Старого выжившего из ума ублюдка я считаю лишь своим биологическим отцом. Много лет уже мы с твоим братом работаем над тем, чтобы предотвратить наполеоновский заговор Германа. Тебе нужно передать свиток Никите. Чем раньше, тем лучше.

Он нежно берет меня за подбородок и освобождает от истязания мою закушенную губу.

– Пойми, ангел мой, если формула будет указывать на Никиту, то мой отец выкачает из него всю кровь и перельет себе. В назначенное время Ламия родит ему Наследника. Как ты знаешь, по древним законам правящий архонт может зачать ребенка только будучи действующим мироправителем. С рождением прямого Наследника от Германа для меня и других Наследников будет все кончено. Либо мы все умрем, либо станем его прислужниками. Ева, ты веришь мне?