Но когда рухнул Советский Союз, я сразу почувствовал, что многие процессы все сильнее и сильнее стали выходить из-под нашего контроля. Мы многого не смогли предусмотреть в своих планах, главным образом потому, что, считая себя монолитом, им не являлись. Партия, КГБ и прочие надежные, казалось бы, структуры сразу раскололись па множество неравных частей. Страна мгновенно оказалась оккупированной долларом, средств борьбы против которого у нас просто не было. Все, что осталось от нашей сверхдержавы, стало стремительно погружаться в хаос, обернутый звездно-полосатым флагом. Но мы еще держали обстановку под некоторым контролем. Отсутствие партии и государственной идеологии душило нас, не давая возможности эффективно работать. Мы скатывались на уровень обычной полиции и отчаянно пытались придумать новую методику глобального управления обществом.

Но какая-то неведомая нам сила с каждым днем все более лишала нас власти и влияния. Мы отчаянно сопротивлялись, разжигали вооруженные конфликты, как на территории СССР, так и за его пределами, приводили всеми средствами в тупик все то, что осталось от экономики бывшего СССР, пытаясь вогнать новую жизнь в русло запланированного темного туннеля.

Все эти годы меня свербила одна мысль: кто такой этот Еремеев. Я с ним еще несколько раз встречался в Москве, иногда получал от него указания по телефону или ВЧ. Но только став полковником и начальником Следственного отдела, я узнал, кто он такой. И, кажется, не удивился. Так оно, наверное, и должно было быть.

Затем я стал начальником Управления и скоро, как некогда обещал Андропов, стану генералом. Когда решался этот вопрос, я все-таки напомнил Климову, что очень известен в городе и мое назначение начальником местного КГБ может вызвать взрыв, который нежелателен.

— Не боись, — по своему обыкновению ответил Климов. — Все схвачено.

И действительно, когда было опубликовано известие о моем назначении, пискнуло несколько газет, началась какая-то возня в вонючем комитете по правам человека и в сионистском обществе "Мемориал", но на этом дело кончилось. Значит, у нас еще сил достаточно.

Как-то по прямому телефону мне позвонил из Москвы Климов, уже ожидавший повышения из генерал-лейтенантов в генерал-полковники.

— Вася, — сказал он. — Ты еще не забыл своего друга Мишу Еремеева?

— Помню, — без всяких эмоций ответил я.

— Не знаю, куда он собрался сейчас, — продолжал генерал, — но точно собирается завернуть к тебе в Ленинград, то бишь в Петербург. Судя по всему, на него могут начать охоту наши новые друзья. Поэтому ты поводи их за нос, как умеешь, и не спускай с их ребят глаз.

— Понял, — сказал я без всякого энтузиазма. Предстоящее появление в городе Еремеева меня совсем не обрадовало. Значит, придется бросить все дела и заниматься только им. Тем более, что у меня была инструкция выполнять все его приказы. Но то, что сказал дальше генерал, было еще интереснее.

— Что касается самого Еремеева, — продолжал Климов, — то есть такое мнение: человек, так много сделавший для нашей страны, заслужил право быть здесь и похороненным. Ты меня понял, Беркесов?

— Понял, — ответил я. — А скандала не будет?

— Постарайся, чтобы не было. — хмыкнул в трубку Климов. — Сделай все сам. Никому не поручай. Замани его в "девятку" — там можно слона пропустить через мясорубку и никто не заметит. И сам отвези его в третий крематорий. Повесишь зеленую бирку и все. Понял?

— А если он не пойдет в "девятку"? — поинтересовался я.

— Ты что — маленький? — начал сердиться генерал — Сделай так, чтобы пошел. Это архиважно, как сказал бы покойный Ильич Нам нужно, наконец, поставить точку в той операции 1982-го года. Чем он лучше Кручины?

— Понял, — в третий раз повторил я.

— Ну, хорошо, — подобрел Климов. — У меня для тебя хорошая новость на столе у президента лежат две бумаги. Одна от нас: о присвоении тебе звания генерал- майора. Вторая от нашего старого друга Сергея Ковалева о лишении тебя всех званий и объявлении государственным преступником. Как ты думаешь, какую бумагу подпишет президент?

Климов засмеялся и повесил трубку.

Заманить Еремеева в "девятку", конечно, было нетрудно. Он там бывал часто, поскольку в "девятке", как называлась одна из наиболее секретных явок, неоднократно проводились совещания государственной важности, которые невозможно было без утечки информации провести ни в каком другом месте.

Но я твердо решил, что один в "девятку" не пойду Мне откровенно дали приказ убрать Еремеева, но я совсем не поручусь, что в "девятке" уберут не Еремеева, а меня.

Существовал только один человек, которого я мог взять с собой. Его еще не было в городе, но я был уверен, что, коль в городе появится Еремеев, появится и он. Я твердо решил позвать его с собой. Он настолько презирает нас всех, что ничего совершенно не боится, как будто он не человек, а дух. И он ничего не будет иметь против, если я в его присутствии ликвидирую Еремеева. Зато меня в его присутствии никто не осмелится убить.