— Пей, — кивнул Таксист на рюмку. — Выветрится.

— И то правда, — Куркуль опрокинул рюмку, закутал капустой, бочку которой они заквасили еще в прошлом году.

Хорошо, что на выпивку пока еще хватает. Братья охотно пользовались случаем — редкий день проходил без застолья.

— Толян, — спросил младший брат, у которого обычно после второй полной рюмки развязывался язык. — А тебе жмуры эти не снятся?

— Покойнички-то? Нет. А чего?

— И мне нет. А вот говорят, что должны сниться.

— Это еще почему?

— Ну, вроде если невинные души загубил, то они потом оттуда приходят.

— Сказки все это поповские, братишка, — махнул рукой Куркуль. — Все для того придумано, чтобы неповадно было кровь чужую лить.

— А попам-то чего чужая кровь?

— А попы считают, что кровь должны лить только те, кому положено. То есть государство наше родное.

— Так не только они так считают.

— Вот именно. И государство. И коммунисты. Мол, мы вас, быдло, будем по ГУЛАГам тягать. И к стенке ставить. И тем, кто при погонах и с наганом, мол, ничего сниться не будет, никаких покойников. А вам не положено. У вас, если чего, будут мальчики кровавые в глазах стоять.

— Значит, это попы так власть коммунистов укрепляют? — все еще недоумевал Таксист.

— Ну да. Ты головой думай. Голова тебе на что дана?

— Чтобы думать?

— Ой, ну ты тормознутый стал. Давай еще по одной.

Хлопнули еще по одной рюмке.

— Так что, если нам с тобой покойники не приходят по ночам и мальчики кровавые в глазах не стоят, значит, мы власть, — все никак не мог съехать с мысли Таксист.

— Точно.

— Это как менты? — хихикнул Таксист.

— Покруче. Мент ведь не может меня вот просто так убить. А я его могу. Значит, моя власть выше.

— Это ты умно загнул, Толян. Ох как умно.

— Ну, так я вообще пацан умный. Своей головой до всего дохожу. И никакие Греки мне не указ.

— А чего Грек? Вроде урка опытный, жизнь видел.

— Да фуфломет он, — зло произнес Куркуль. — Чего-то втирает все. Жить учит. А я не люблю этого, знаешь.

— Знаю.

— Говорю ему, надо с Заводчанином разобраться. А он — не смей. Заводчанин ему теперь лепший кореш.

— С хрена ли?

— Понравились друг другу. Может, они того… Ну ты понял, типа петухи?

— Да не гони.

— А чего, — пожал плечами Куркуль. — Все бывает. Я такое видел… Налей-ка еще.

Хлопнули еще по одной.

— А зачем нам Заводчанина трогать? — спросил Таксист.

— А он гнилой. И нас сдаст.

— Это почему?

— Потому что я знаю. Потому что он интеллигент, — из уст Куркуля это прозвучало как самое грязное ругательство.

— И как с ним?

— Да пришить его, делов-то на копейку.

— Грек же не разрешает. Да и кореш он наш.

— Не знаю, кто такой кореш в этой жизни. Вот кто такой брат, знаю — это ты. Братья есть в жизни. А кореша — сегодня он есть, а завтра на тебя маляву оперу строчит.

— Но Заводчанин…

— Пришить его надо.

— Так ты говорил, что Грек запретил и обещал на ремни пустить, если своевольничать будем. Может, бог с ним, с Заводчанином. Кореш же.

— Так сдаст же нас этот кореш, нутром чую… Знаешь как сделаем? Мы его пригласим. И втихаря так удавим. Прикопаем поглубже. Типа уехал куда-то.

— Куда?

— Мало ли. От семьи, от детей. Надоели они ему.

— А Грек? — Таксист икнул. Очертания предметов расплывались, мысли путались. — Ему же не понравится.

— Скажем, что Заводчанин отказался на дело подпрягаться и свалил…

— Тоже мысль.

— А то. У меня голова, а не капустный кочан.

— Но если Грек узнает…

— А мы и Грека кончим, — беззаботно махнул рукой Куркуль.

— Как?

— Сразу, как кассу возьмем. И ментам его труп выложим, чтобы, значит, они отчитались — убивец пойман. А они, волки, так повернут — ордена получат, а о сообщниках и забудут. У ментов отчетность такая — главное, показать, кто сделал. А дальше неважно. Плевать им, кто кого там прижмурил. У них чтобы звезды сыпались и медальки за наши мучения.

Таксист всхлипнул:

— Жалко.

— Кого?

— Грека. И Заводчанина. Они же наши кореша.

— Тебе те убиенные являются по ночам?

— Нет, — покачал головой Таксист. — Я же тебе говорил.

— И эти являться не будут.

— Так за это надо выпить…

Голова у Поливанова гудела от обилия информации. Он закончил печатать на раздолбанном старинном «Ундервуде» справку на доклад руководству и сказал: