Пуделю, очевидно, досталось от хозяйки за неуместное тявканье, послышалось его жалобное

попискивание, но вскоре он умолк и Маша снова оказалась во власти скорбных скрипок.

* * *

На улице Нодель сказал Виктору:

— Я счастлив, Витя, что я его победил! Это была моя заветная мечта — Его победить.

Виктор вопросительно поглядел на Ноделя.

— Да, да, — покачал головой Нодель. — Не удивляйся. Я его победил, потому, что пережил. В

этом и есть моя победа! Победа Духа над Произволом!

Нодель надолго замолчал, а когда они подошли к дому, где он жил, тихо сказал:

— Осталась у меня, Витя, одна великая мечта...

— Какая, дядя Марат? — спросил Виктор.

— Я мечтаю узнать подлинную судьбу моего Робика...

Услышав эти слова, Виктор, в который уж раз за эти годы, подумал:

— Прав ли я, скрывая от него, что Робик погиб у меня на глазах?! Наверное, надо было рассказать

ему все, что я видел, кроме того, что Робик был в штрафной. Почему он там оказался, я не знаю, а

потому и говорить об этом не стану.

— А можно? дядя Марат, — спросил он, — я к вам сейчас поднимусь?

— О чем ты спрашиваешь? — удивился Нодель. — Ты у меня всегда желанный гость.

— Но вы ведь хотели вздремнуть...

Нодель махнул рукой:

— А-а-а, — тоже мне, сон в майскую ночь... Когда ко мне приходишь ты, у меня не может быть

сна.

Когда они поднялись на второй этаж, где жил Нодель и вошли в его комнату, старик достал из

шкафа кое-какую закуску, недопитую бутылку красного вина и поставил на плитку чайник. Потом он

выдернул штепсель из розетки радиосети:

— Не хочу слушать эту музыку, у меня сейчас в душе совсем другая музыка.

Они сели за стол и не чокаясь выпили по рюмке вина.

— Я должен вам кое-что рассказать, — начал Виктор, — но я должен выпить еще...

И он выпил еще рюмку. Нодель вопросительно смотрел на Виктора.

— Я до сих пор молчал, — сказал Виктор, закуривая папиросу, — боялся разбередить Вашу рану.

Но сегодня...

Нодель молитвенно сложил руки:

— Ты о Робике?!

— Да, — тихо сказал Виктор.

Нодель встал, подошел к Виктору и, пытаясь встать перед ним на колени, прошептал:

— Говори, Витенька, говори... — Виктор подхватил его под мышки, усадил на стул:

— Его боевые товарищи говорили, что он воевал и погиб, как герой...

— Говори, говори, Витя, — бормотал дрожащим голосом Нодель, — ты возвращаешь мне жизнь...

— Виктор рассказал ему все, что видел и слышал тогда ночью, на высоте 101,5...

Старый Нодель, обхватил свою седую голову, молча слушал рассказ Виктора.

— Почему же ты, мой мальчик, — глухо проговорил Нодель, — до сих пор молчал?!

— Во время первой нашей встречи не решался, побоялся за Вас... А потом... было стыдно за то,

что не рассказал сразу. . Потому и молчал. Извините меня, дядя Марат. .

Нодель долго молчал, потом подошел к Виктору и положил ладонь ему на плечо. — Виктор

вопросительно на него глядел.

Наконец Нодель тихо сказал:

— Человеческое милосердие иногда боком выходит тому, кто хочет быть милосердным. И знаешь

почему? Потому что на этого человека начинает давить гнет лжи. Да, да. Именно гнет лжи. Хотя, —

он развел руки, — бывает и святая ложь. Ложь во благо... Я каюсь перед тобой, я тоже, как и ты, хотел

во благо... Но сегодня настал и мой день. Я хочу рассказать тебе о твоих родителях.

— Я, кажется, догадываюсь о чем пойдет речь...

— Догадываешься?! — удивился Нодель.

— Кажется, да, — взволнованно сказал Виктор.

Нодель изумленно поднял брови:

— Значит ты все знаешь?

— Увы, нет, — вздохнул Виктор — я прочитал об этом всего лишь несколько туманных намеков в

дневнике... моей матери, моей второй матери — поправился он.

Взволнованный Нодель налил дрожащей рукой в рюмки остаток вина и сказал:

— Выпьем, сынок, за тех и других, они были моими добрыми друзьями и стоили друг друга...

Выпив свою рюмку, он поцеловал Виктора, усадил на стул и сам сел напротив.

— Твой отец и мой друг, Петр Синицкий, — начал он, — работал вместе с Георгием и мной в