Шрифт:
— А мы тебя ждали, — сказала грудным голосом, не по-здешнему смягчая букву «т». — И кошка ворожит гостя — весь день сидит на печи, умывается…
В детстве Илья заслушивался сказками матери, пытливо размышлял, как она по взгляду, слову могла безошибочно угадать его настроение, утешить в горе… Песни пела, вкусные блюда готовила… В огороде от ее рун буйно росло, цвело и вызревало. Она все умела. И теперь Илья не перестает удивляться матери. Всегда ждет от нее чего-то светлого, необыкновенного. Уж не это ли ожидание чуда так и тянет Дегтярева в родительский дом?
Илья поцеловал мать, разделся и сказовым тоном спросил:
— Можно, хозяйка, посмотреть убранство твоего терема?
В большой комнате — камин, не железный охотничий, а гостиный, в узорах орнамента, каким расписываются шкатулки. В камине приготовлены березовые дрова, подложены кедровые стружки; поднеси спичку — и вспыхнет, загудит огонь. Стояла густая елка, наряженная самодельными игрушками, которые еще в детстве Илья с матерью вырезал и склеивал. Все готово торжеству праздника, и Илье невольно почудилось, что вот-вот с реки раздастся заливистый звон бубенцов, лихой посвист полозьев саней, кошевок и громкие, разудалые песни хмельных гостей…
Другие комнаты были разрисованы цветами перелесков, лугов, берегов Амгуны. Илья мысленно представил себя летом на лужайке и будто услышал шелест крыльев махаонов, стрекоз, теплого ветра. И увидел: паутина чуть провисла от росы, как бывает на утренней заре…
Илья вернулся к камину, поднес горящую спичку к стружкам. Языки огня заныряли между дровами — пестрые тени заметались по стенам в росписи тонких, прозрачных берез. Он присел перед огнем и смятенно думал: «Это какое же надо иметь терпение, какую волю и любовь к красоте, чтобы нарисовать карандашом, а потом раскрасить столько ландышей, ирисов, саранок! Как надо верить в вечную, неистребимую силу жизни, чтобы в таежной, никому неведомой деревушке возник этот деревянный дворец, созданный руками женщины во имя памяти о погибшем в прошлой войне отце, во им скорби о сожженном доме детства…»
Глава десятая
Временами Дегтярев чувствует себя старше своих лет. И все, что выстрадала мать, то кровно близко ему. Мать пережила войну — Илья тоже явственно представляет то страшное лихолетье. Фотографии деда, отца матери, погибшего на фронте, в семейном альбоме нет. Но порою Илье кажется, что и деда он хорошо знал в лицо, сиживал с ним на берегу речки, у ночного костра, слышал его голос…
Уважали деда на курской земле, добрая молва широко летала о нем. Называли Красавцем-золотые руки, — так рассказывала мать сыну. Была в жизни у деда одна страсть — любил плотничать, строить дома. Пока стучит топором, машет по доске фуганком — весел характером, добр. И народ идет к нему любоваться на мастерство. Но как построит дом — сникнет духом, и тоскливо становится ему, чуждо, неприкаянно в новом доме: усадьба не нравится, солнце светит не во все окна, ветер северный задувает… Дом теперь кажется мастеру вовсе не таким уж дивным, какой хотел поставить… И начинал он строиться заново. Года два творил, и вставал дом куда краше прежнего…
Уже перед войной, рассказывала Надежда Алексеевна, приходит к ее отцу местный, многодетный мужичонка да говорит с завистью:
— С годик бы пожить в твоих хоромах, Алексей, после и умирать не жалко.
— Вон чего захотел! — весело воскликнул мастер. — Ну что ж, грузи на телегу свою мелюзгу и перекочевывай в мой дом. — Был он нравом легкий, на добрые поступки неожиданно отчаянный. — Я хоть сейчас в твою завалюшку готов…
Так нашелся деду повод строиться заново.
— Не надо насмехаться над горемыкой, — обиделся мужичонка. — Господь накажет…
— Дело тебе говорю, переселяйся! — настаивал удалой мастер.
Жена поняла: в который раз ей надо будет собирать скарб! Запричитала сквозь слезы:
— Антихрист!.. Одна слава, что избы строишь, а добра с тобой не накопишь…
Она была права: каждый переезд опустошает сундуки, изводит во дворе живность.
— Вытри мокроту и уймись, недогадливая! — посмеивался дед. — Завалюшка-то — на высоком берегу речки, у леса, поля рядом раскинулись. На месте той хибары я такой дворец сотворю — всей округе на удивление! Пустырь распашем — разведем сад и огород урожайный. Живи да радуйся!..
Срубил-таки дед свой последний дом — весь в деревянных кружевах и быстролетных птицах, и яблоневый сад успел развести. А тут и война нагрянула. Мастер стряхнул с одежды стружки, опилки и, наказав жене спрятать подальше столярный инструмент, ушел с котомчонкой за потной, не обсохшей от крестьянской работы спиной на сборный пункт.
А потом в селе Михайловке побывали немцы. Зимой выгнали на косогор стариков, женщин и ребятишек, выстроили в ряд. Прячась за живым заслоном, отбивались от наступающих советских солдат. А село подожгли со всех концов.
Надя тоже стояла на косогоре, — уцепилась за подол матери, глаз не сводила со своего дома-терема. К дому-то все ближе подкатывались черно-красные, выше тополей факелы. Девочка, не слыша трескотни немецких автоматов, пулеметов, злобных выкриков фашистов, громко плакала.
— Мама, родненькая! — кричала Надя. — Ой, сгорит наш дом!
Она вырывалась из рук матери спасать родной дом. Но что могло сделать малое дитя! И вот уже гудит над их домом жирное пламя, носятся черные смерчи пожарища…