Шрифт:
Повешенный – это был он сам, он запер себя в эту больницу по собственной воле.
– Все-таки эти рисунки мне надо показывать и другим психиатрам, объяснила она его удивленному взгляду.
Постепенно его катастрофичность пошла на убыль… У них появились условные знаки, с помощью которых они даже при находившемся персонале умели объясняться друг другу в любви…
По ночам, когда она дежурила, все санитары спали как убитые, сраженные наповал клофелином, который она добавляла им в вино, то в разбавленный спирт…
Именно в такие ночи он овладевал ее безумным телом и стонал от внезапных ощущений как от непрошеной боли… И все-таки он был ребенком.
Вчерашний школьник, он смотрел на нее во все глаза, уже нисколько не пугаясь скрыть своей жадной страсти.
– Девство как детство, – сказала она ему в ночных сумерках палаты… Сквозь тонкие двери до них доносился приглушенный храп санитаров.
«Эти скоты даже во сне не могут быть сами собой»,.. – заметил полушепотом он и снова приник к ее телу… Потом наступил обрыв…
Я не смог писать этой вещи. Во мне что-то навсегда было потеряно.
– Чувственность, – сказал Иоанн Златоуст, – есть бездна, в которой потонуло и погибло великое множество душ.
Одной из этих душ был я сам.
Мне было страшно коверкать чью-то жизнь, пусть даже выдуманную мной, потому что я чувствовал на себе взгляд Вечного…
Рассказ о воскресшем Иисусе Христе – красивая, но вечная сказка, ведь душа улетает, а тело растворяется прахом в земле…
Однако как сильно мы верим в эту сказку, потому что она связана со множеством тайн и загадок не только одного еврейского народа, наделенного магической силой рассказывания.
Кстати, она была еврейкой, он – русским. Она была уже зрелой, опытной искушенной во всем еврейкой, а он был юный и простодушный русский мальчик. Что это меняет в моем романе?! Ничего!
Однако я ищу смысловые знаки и ударения, с помощью которых смог бы обрисовать всю трагичность этой истории.
Ибо эта несчастная еврейка все же была случайно выслежена своими коллегами, которые, боясь за профессиональную честь своего учреждения, срочно собрали консилиум и поставили мальчику суровый, хотя по-своему и справедливый диагноз – симуляция!
Ему осталось спать в больнице всего одну ночь.
Этой же ночью она помогла ему бежать из больницы, но уже утром она была снова на своем рабочем месте.
Она рассталась с ним без всяких колебаний, а это была та самая трагедия, ибо их расставание обнаруживало отсутствие любви и прежде всего в ней.
Ибо мальчик по молодости и по своему чувству страдал и плакал, когда целовал ее на прощание.
Вынужденный скрываться от уголовного преследования за уклонение от призыва в армию, а также часто страдая и думая о ней, прячась у каких-то своих дальних родственников, он выбросился из окна 5-ого этажа вниз головой на асфальт и разбился. Таков был финал, но к нему я шел долго.
И еще, даже несмотря на всю трагичность воображаемой мною судьбы, во всем скрывается определенная надежда, может, поэтому она приходит на его могилу и рыдает, осужденная презрительными и гневными взглядами его родни.
Она плачет, не обращая на них внимания, ибо ее горе обнажило ее любовь до самого сердца, до самого предела, а впереди осталась одна только надежда на встречу в ином… И она верила в это…
В связи с этим я привожу слова «Ибн– (Авиценны) из его «Книги о душе»: «Человек обладает против страха надеждой, в то время как другие живые существа связаны только с данным моментом, и то, что удалено от данного момента, для них не существует».
Иными словами, он хотел сказать, что если у человека есть память, есть взгляд, устремленный в грядущее, есть надежда, то все это совершенство имеет право на бессмертие, ибо здесь всегда мы живем гораздо ниже своих возможностей.
Еще Ибн-Сина сказал, что иногда умозрительному разуму бывает достаточно самого себя, т. е. он не нуждается в теле.
Вспомним слепоглухонемых людей, живущих без света и без музыки. Вспомнив фильм Херцога «Страна тьмы и безмолвия», документально-художественный фильм о слепоглухонемых.
Несчастные инвалиды, лишенные зрения и слуха, прямо на наших глазах переступают «грань молчания» и с помощью собственных ощущений разговаривают с нами.
Ощупью пальцев передают они свое темное и глухое безмолвие, и только та грустная музыка, которая звучит на протяжении всего фильма, доносит до нас отчаянье их слепой и глухой Души, одиноко прозябающей на этой земле, как и все остальные.
На этом я умолкаю, мое второе «Я» остается во мне как половинка Души, как вечная раздвоенность всякого человека…