Партия трудилась далеко от деревни Ннамди, но все равно посреди территории иджо, а значит — под вооруженной охраной. На местах взрывных работ собирались толпы, угрожали смертью Ннамди и остальным. Местного диалекта он не знал, однако смысл ясен. «Предатели! Мы выясним, где вы живете, выследим, убьем, убьем ваших родителей, всю вашу семью порешим». Охранники стреляли поверх голов, и Ннамди больше не вздрагивал.

Когда стажировка в сейсмической партии закончилась, Ннамди перевели на станцию техобслуживания, где он смазывал насосы и наполнял дизельные баки. Выучил новые значения старых слов. Сырец из Дельты, как выяснилось, ценился, поскольку он «сладкий» и «легкий». Брызги сырца попадали на язык, и Ннамди знал, что сырец отнюдь не сладок; сырец пропитывал комбинезон, размазывался по коже, и Ннамди понимал, что это не называется «легкий». Здесь, однако, «сладкий» означало «низкосернистый», а «легкий» — «однородный, проще перегонять, чем всякую песочную жижу», даже саудовский сырец, который, презрительно сообщили Ннамди, очень «вязкий». Он видел, как нефтяная пленка в Дельте покрывает все, что попадется, удушает лагуны, сбивается в густую тину вдоль полосы прибоя. Но в нынешнем зеркальном мире густая однородность сырца превращала его в вожделенное сокровище.

И еще в Дельте нефть залегала неглубоко. Иногда выбулькивала наружу сама по себе.

— Не нужно копать глубоко, — объяснил Ннамди инструктор-ойибо. — Сунь соломинку — нефть и потечет. У нас это называется «экологично». У нас в Америке очень строгие экологические законы, и в Европе тоже. — Он засмеялся. — Там бы нам такого не позволили. «Бонни лайт» очень востребован. Чистый сырец, оттого у нас все за ним и гоняются.

Ннамди рос, его повысили до полевой партии — под серьезной охраной носиться на моторках по притокам и мелким ручейкам, проверять трубопроводы до самых скважин и насосных станций, лазать по лестницам, искать поломки. Не самая сложная работа — проверять давление и течение, ставить галки в квадратиках списков. Повсюду были розовые лица. Ннамди они как будто гордились:

— Из какой-то глухомани, с дальнего ручья, а гляньте как вкалывает!

Ночами, лежа на койке в общей спальне, Ннамди грезил, а когда просыпался, на языке был вкус перечных похлебок, лунных сказок.

Он копил деньги. Скопил целую кучу. Хватало залить нормальным цементом пол в родительском доме, даже купить новый генератор, чтоб отцу не латать больше старый, или огромный пузатый холодильник, чтоб мать запасалась фантой и крошеным льдом, продавала бы всей деревне. Купила бы новый разноцветный платок и огромный котел для перечной похлебки, и козу на убой, и новый радиоприемник, который не рукояткой заводится, а работает от автомобильного аккумулятора, и еще хватило бы на воскресный костюм отцу, раз уж мать порой таскает его в церковь, и на футбольный мяч для школы. Ннамди мечтал и засыпал с улыбкой.

Но потом загорелась река, и все переменилось.

Как и все деревенские рыболовы, отец Ннамди теперь рыбачил в заболоченных ручьях, где в загаженной воде прятались хищники и паразиты. Однажды за что-то зацепился, дернул и поскользнулся. Выскочил из воды, отплевываясь, залез в лодку, отер илистую воду с глаз.

Этого хватило.

Тонкий червь поселился у него в крови, добрался до зрительного нерва. Отец ослеп, лишился рассудка, заблудился и затем утонул.

Нефтяники дали Ннамди отпуск, и он помчался домой, пересаживаясь с лодки на лодку, потом с мелкой лодки на утлую лодчонку. Бегом прибежал с пристани и застал мать перед домом — та молилась ангелам и орумо.

Отец сидел один в темноте.

— Ннамди? — чужим голосом прошептал он. — Ты?

— Я, папа.

Отец пошарил вокруг, нащупал острогу, тускло блеснул металл. Отец протянул острогу сыну.

— Скорее. Пока орумо не прознали. Скажешь матери, что я свихнулся и на тебя набросился, скажешь, что выбора не было. Быстрее, Ннамди. Последняя услуга отцу. Эта сказка сложилась плохо — помоги мне ее закончить.

Но Ннамди не мог — ну честное слово, не мог.

— Я куплю лекарства, папа. Я узнаю, как тебя вылечить, и вернусь.

Но не было никаких лекарств, это не лечится, и Ннамди не вернется вовремя. Не успеет никого спасти.

На Бонни-айленде танкеры, у которых брюхо размером с лагуну, строились в очередь за сырцом, а отца Ннамди хоронили на церковном дворе. Любимая жена отца рухнула на землю, рыдала, пока не закололо в груди. Ннамди тоже плакал, то и дело выкрикивал:

— Эгберийо!

Тех, кто умирал бездетным, заворачивали в простую циновку и хоронили без прощальных трапез, отсылали в загробную жизнь голодными и одинокими. Нет трагедии горше, чем отправиться в могилу бездетным: без потомков не станешь предком. Никто тебя не вспомнит — теме затеряна меж утроб, ошалело бродит по Деревне Мертвых.

— Я подарила твоему отцу только одно дитя, — сказала мать Ннамди на иджо. — Благодарение Иисусу, этого достаточно. Ему не придется плутать во тьме голодным. — Про Иисуса она, конечно, не сказала — ну какой на иджо Иисус?

Ннамди купил ей холодильник, привез на лодке из Портако, и козу тоже, а в воскресном костюме для отца надобность отпала.

Ннамди пошел в отцовское святилище на опушке. Подмел, сбрызнул пальмовым вином. Назавтра отбыл на Бонни-айленд, но так и не добрался, потому что горела река.

Сырец уже неделю протекал в ручьи за лагуной, на воде застыла нефтяная дымка, легкая и сладкая. Сломанный клапан, замыкание в цепи — река горела много дней, горела, даже когда бригадам удалось перенаправить поток. Пламя подсвечивало изнанку небес, стена дыма растекалась чернилами, занавешивая солнце. Река все горела и горела, а когда догорела, остались только почернелые пни и обугленные мангры. И трупы.