А затем мы спустились в сад, и пожилые влиятельные женщины среди нас попросили госпожу этой девушки дать им послушать ее пение. И госпожа приказала девушке, и та взяла лютню и настроила ее, со стыдом и смущеньем, подобного которому я не видывал, — а поистине, прелесть вещи удваивается в глазах того, кто находит ее прекрасной, — и затем она начала петь стихи аль-Аббаса ибн аль-Ахнафа [113] , в которых он говорит:

И, клянусь жизнью, перышко лютни как будто падало мне на сердце, и не забыл я этого дня и не забуду его до дня разлуки с земною жизнью. И было это наибольшим, чего я достиг из возможности ее видеть и слышать ее слова.

Я говорю об этом:

Я говорю еще:

Потом переехал везир, отец мой, — помилуй его Аллах! — из вновь отстроенного дома нашего на восточной стороне Кордовы, в предместье аз-Захира, в старый наш дом на западной стороне Кордовы, в Палатах Мугиса, в третий день по восшествии повелителя правоверных Мухаммада аль-Махди на халифат [114] , и я переехал с ним, и было это во второй джумаде года триста девяносто девятого. А девушка не переехала при нашем переезде из-за обстоятельств, сделавших это необходимым.

А затем отвлекли нас, после восшествия повелителя правоверных Хишама аль-Муайяда, превратности судьбы и вражда вельмож его правления, и были мы испытаны заточением, и охраной, и сокрушительными взысканиями, и скрывались, и загремело междоусобие, и набросило руки свои, охватив всех людей и выделив нас особо. И, наконец, преставился отец мой, везир, — помилуй его Аллах! — когда мы были в таких обстоятельствах, после полуденной молитвы в день субботы, когда оставалось две ночи от месяца зуль-када года четыреста второго [115] . И продолжалось для нас подобное состояние после него, и были у нас однажды похороны кого-то из семьи нашей, и я увидел ту девушку, когда поднялись вопли, стоящею в этом печальном собрании, среди женщин, в числе прочих плакальщиц и причитальщиц. И оживила она погребенную страсть и привела в движение неподвижное, и напомнила старое время» и давнишнюю любовь, и век минувший, и исчезнувшие времена, и месяцы прошедшие, и истлевшие сказания, и дни, что ушли, и следы, которые стерлись. Она возобновила мои горести и взволновала во мне заботы, и хотя я потерял в этот день близкого человека и был поражен бедою с многих сторон, я не забыл ее, но усилилась моя грусть, и вспыхнули страдания, и окрепла печаль, и удвоилась скорбь, и призвала любовь ту часть свою, что была скрыта, и ответила она ей: — Я здесь!

И сказал я тогда отрывок, где есть такие стихи:

А затем нанесла судьба свой удар, и переселились мы из нашего жилища, и взяли над нами власть войска берберов, и вышел я из Кордовы в первый день мухаррема года четыреста четвертого [116] , и скрылась та девушка от моего взора после этого единого свидания на шесть лет и больше. Но потом вступил я в Кордову, в шаввале года четыреста девятого [117] , и поселился у одной из наших женщин, и увидел там эту девушку, но едва мог узнать ее, пока мне не сказали: — Это такая-то. И изменилась большая часть ее прелестей, и исчезла ее свежесть, и пропало ее сияние, и уменьшился блеск лица ее, который был видим как начищенный меч или индийское зеркало. И завяли те цветы, к которым направлялся взор, ища света, и бродил среди них, выбирая, и удалялся от них, смущенный, и осталась только часть, вещающая о целом, и повесть, повествующая о том, каково было все, и случилось это из-за малой заботы девушки о себе и утраты попечения, на котором она была вскормлена во дни нашей власти, когда простиралась наша тень, и теперь она не жалела себя, выходя для того, что ей было необходимо, а раньше ее охраняли иотстраняли от этого. Женщины ведь цветы, которые без ухода не дорастают, и постройки, разрушающиеся, когда за ними нет присмотра. Поэтому и сказал тот, кто сказал: — Поистине, красота мужчин более верна, крепче корнями и превосходнее по достоинству, так как она выносит то, от чего сильнейшей переменой переменились бы лица женщин, если бы пришлось им выстрадать что-нибудь из этого, например зной, песчаный вихрь, ветер, перемену воздуха и отсутствие покрывала.

И если бы получил я от той девушки малейшую близость и проявила бы она ко мне некоторую дружбу, я бы, наверное, помешался от восторга и умер бы от радости, но именно эта отчужденность и сделала меня терпеливым и заставила меня утешиться.

При такого рода причинах утешения утешившийся, в обоих случаях, оправдан и не достоин упрека, так как здесь не было ни утверждения любви, обязывающего к верности, ни обета, который надлежит соблюдать, ни обязанностей прошлого, ни крайнего взаимного доверия, погубить и забыть которое считается дурным.

К причинам забвения относится и жестокость любимой. Когда она достигнет в ней крайности и перейдет меру и встретит в душе любящего некоторую гордость и величие, любящий забудет ее.

Когда жестокость невелика и проявляется с перерывами или постоянно, либо когда она велика и проявляется с перерывами, ее можно стерпеть и на нее закрывают глаза; если же она становится частой и постоянной, против нее не устоишь, и не порицают человека, который забыл при подобных обстоятельствах любимую.

Одна из причин забвения — измена; это то, чего никто не стерпит, и не станет благородный закрывать на нее глаза. Вот истинное орудие утешения, и утешившегося из-за неверности не порицают, каким бы он ни был — забывшим или внешне стойким. Напротив, упрек постигает того, кто терпит измену, и если бы не были сердца в руках вращающего их (нет бога, кроме него!), — так что человек не обязан отклонять свое сердце и изменять предпочтение его, — если бы не это, я бы, право, сказал, что проявляющий внешнюю стойкость в своем утешении после измены едва ли не заслуживает упрека и порицания.