Еле достав своей мелкой рукой до моего плеча, начальник удовлетворительно похлопал и сказал, что берёт меня на работу, и я пошла оформлять документы. Кроме всего прочего, узнав о моей семье и квартирных условиях, начальник выделил мне комнату прямо в зоне.

– Нечего ходить пешком на работу каждый день так далеко. Питаться тоже будешь здесь сколько тебе влезет.

От такого счастья я готова была убить любого, кто хотя бы косо смотрел на моего благодетеля. Так я начала зарабатывать себе на жизнь. Одежда и еда были бесплатными. Зарплату платили хорошую. Я даже младшим стала помогать. Они меня всегда ждали в гости, как снабженца, но не как сестру. На сберкнижке начала собираться солидная сумма. В своей работе я проявляла особое рвение и усердие. Скоро это почувствовали на себе все заключённые. Если из какой-нибудь камеры или на прогулке в мою сторону неслось что-то наподобие: Сука или зверь, я смертным боем била всех в камере или тех, кто прогуливался. Вскоре выкрики прекратились. Попадало и храбрым, и трусливым, и вовсе невинным. Самым наглым и отъявленным портила лицо или после побоев не допускала медика, покуда раны не начинали гнить и источать зловоние. Вновь прибывших полушепотом предупреждали о монстре среди надзирателей. Поглядывая в сберкнижку, я всё надеялась заработать побольше и уйти с этой работы, но тут кто-то там у власти… Ах, если бы мне его в руки, решил, что народ зажил богато, и в один миг людей раздели, как проститутку. И у меня, как у всех на сберкнижке, оказался ноль без палочки. Тут я озверела совсем. Уж, кажись, и придраться не к чему было. Везде чистота, блеск, дисциплина, какой нет ни в одних войсках. Я била их просто так. То за накрашенные губы, то за выщипанные брови. Мне казалось, что жизнь закончилась, а видеть изо дня в день и из года в год только одних воров, убийц и извращенцев у меня уже не было сил. И вот, однажды, мне приказали в актовом зале собрать человек двадцать заключенных. Желательно, не грубиянок и аккуратных. Значит, какое-то мероприятие, лекция, проверяющий, или репортер какой-то приехал. Мои товарки по работе быстренько согнали всех более-менее надежных в зал и приказали сидеть тихо. Не перебивать выступающего. Так как других развлечений, кроме работы, телевизора и пожрать у меня не было, я тоже пришла в зал и села в первом ряду с краю. Заключенные сидели до того тихо, кажется, и дышать перестали. А вот и лектор. Ожидавшие увидеть толстого лысого мужика с портфелем, недовольно загудели, т.к. в дверях появилась худенькая, синюшная, в длинной рясе и платке, повязанном чуть ли не на все лицо и закрывающем весь лоб, девушка.

– Монашка, что-ли? Этого ещё нам не хватало.

– Небось под мужиком не была ни разу.

– Да кто на такую и позарится? Может быть, шалава. Натаскалась, а теперь вот святую из себя корчит. Я, чуть повернув голову, посмотрела на озлобившихся и расслабившихся заключенных. Все замерли.

–Мир вам, сестрички – промолвило это что-то, обтянутое кожей.

– Ну ты даешь. Нашлась сестричка. Может, с нами хочешь остаться? – Загорланила рядом со мной сидящая с десятилетним стажем отсидки рыхлая деваха.

Я не задумываясь со всего маху ударила её дубинкой по башке. Из лопнувшей на голове кожи хлынула кровь. Зэчка заскулила. И вдруг этот скелет в рясе срывает со своей головы белоснежный платок, бежит к только что оскорбившей её женщине и закрывает кровавую рану. То, что мы увидели повергло нас в шок. Голова монашки была почти без волос. А с одной стороны, вместо кожи на лице, тоненькая розовая плёночка, даже видно пульсирующие жилки. Голову побитой мною зэчки монашка прижимала к себе правой рукой, левая же висела плетью. Я, зная выходки и характер своих подопечных, легко, как пушинку, переставила нашу странную гостью на её место и сказала, что посторонним запрещено приближаться к осужденным.

– Но ведь она же страдает, – пролепетала монашка, прикрывая рукой окалеченную голову.

Я резким движением сорвала с головы одной из заключенных платок и накинула на голову страдалице: На, накинь и не жалей этих уродов. Они сами стали на такой путь.

Монашка ловко, одной рукой, повязала на голове платок, и тут её понесло.

Голосочек оказался чистый и звонкий. Личико порозовело. Эта калека светилась, сияла и выглядела такой счастливой, что у меня вместо жалости появилась зависть. «А ведь ей легче живется на белом свете» – подумала я. Она любит одного ей ведомого Бога и Богородицу. Её любят в монастыре. А кому нужна я, здоровая, сильная и злая как откормленный бультерьер? И говорил этот полузасушенный цветок о земной и посмертной жизни. Смотрю, а мои зэчки все носы повесили.

– Так уж в ад попадем?

– Да, сестрички. Если не покаетесь и не станете жить по заповедям Божьим, то попадете в ад.

– Ты что пришла нас агитировать в монастырь?

– Нет, мои миленькие. В монастырь берут только искренне раскаявшихся и прошедших многолетние испытания трудностями.

– Мы здесь. Хи-хи. Трудняки.

– Здесь вы трудитесь со злостью, и всё что вы сделали, пропитано вашим духовным состоянием. А в монастыре

все несут послушание кротко. Со смирением, молитвой, обретая при этом от трудов своих радость.

– Ну да. Мы поняли – обретаете оргазм.

В зале поднялся хохот и улюлюканье. Я поднялась, врезала своей дубинкой нескольким наиболее шумным и покрыла их таким матом, что у бедной монашки слёзы полились градом.

– Господи! Прости, вразуми и помилуй творение Твоё.

– Во, во. Понаделал нас, а мы теперь здесь мучайся.

Я с интересом стала слушать и наблюдать за тем, как эта хлипкая хочет наставить на путь истинный всех разом: разъяренных убийц, проституток, наркоманок и просто моральных уродов. Одна из заключенных встала, чтобы задать вопрос. Все остальные хихикали и фыркали, видя её придуряющуюся и строящую из себя великую страдалицу. Она скорчила жалобное личико и приторно-тоненьким голоском пропищала:

– Сестра. Помолись о моём убитом ребёнке.

Монашечка внимательно посмотрела на кривляющуюся и спросила: Это о каком ребенке? Которого ты утопила в бане или о том, которого задушила пакетом, а потом пританцовывая и поя песню, вынесла в мусорный бак? О каком молиться?

Зал ахнул.

– Ах ты, сука. А мы тут жалеем её, бедную, что невинно осуждена. Да сопли ей вытираем. А ну говори, правда это или нет?

Монашка подняла свои глаза к небу, что-то прошептала, потом перекрестилась сама и перекрестила всех шумящих. Наступила тишина.

– Страшный грех совершила ты сестра, но ещё страшнее то, что ты не только не каешься, но ещё и винишь родителей, что они не дали тебе тех материальных благ, которые есть у других. И тебе, якобы из-за этого,