«Поздравляю. Теперь можно и отказаться от Галле», — сказал Баху Вальтер. Остальные друзья считали точно так же. Schein-Bewerbung (мнимое оспаривание вакансии ради повышения в должности по месту службы) прошло превосходно. Новое служебное положение и новый гонорар куда больше соответствовали таланту композитора. Зачем стыдиться? Так поступают все музыканты, это принято.

Неужели его поведение можно трактовать подобным образом? А вдруг если и правда так? Зачем он заигрывал с галльским магистратом? Что греха таить, Бах сейчас, как никогда, нуждается в деньгах. Близнецы, родившиеся год назад, возможно, выжили бы, позови он самого дорогого лекаря. Хотя все в руках Божиих… А сейчас Мария Барбара опять на сносях.

Как же поступить? Терять добытое жалованье, тащить беременную жену в чужой город, лишая ее помощницы? И ради чего? Ради своей репутации или все же из-за того «особого» звучания?

А галльские власти ждут ответа. Недоумевают, затем негодуют. Себастьян решается послать отказ, но магистрат требует объяснений. Как это так? Господин органист дал согласие, заставил людей ждать несколько месяцев, а теперь отказывается!

Завязывается переписка. Бах оправдывается, из-за чувства вины тон его писем несколько высокомерен. Слава богу, Галле далеко и приходится писать. При личной встрече он наломал бы дров…

«…То обстоятельство, что мой отказ от вожделенного (как Вы полагаете) места органиста удивляет высокочтимую церковную коллегию, меня не удивляет нисколько, ведь я вижу, как плохо она вникла в дело. Вы полагаете, я хлопотал об упомянутом месте органиста, не ведая, что делаю. Я прекрасно знаю, что ходатайствовал о назначении и что высокочтимая коллегия остановилась на мне; ибо, представившись, я сразу же намеревался уехать, и лишь волеизъявление и любезные настояния господина Хайнецциуса вынудили меня сочинить и исполнить ту самую вещь. К тому же не приходится предполагать, что человек поедет туда, где ему будет хуже; но за две-три недели с определенностью узнать об этом я не мог, ибо совершенно уверен в том, что там, где, помимо жалованья, приходится принимать в расчет акциденции, своего заработка не узнаешь и за несколько лет, а не то что за 14 дней; и в этом в какой-то мере состоит причина того, что должность была мною принята, а затем отвергнута. Но из всего этого отнюдь не следует заключать, будто я для того выкинул такой номер перед высокочтимой коллегией, чтобы добиться от моего всемилостивейшего господина прибавки к жалованью, ибо оный и без того уже так много оказал мне милостей за мою службу и мое искусство, что ради увеличения своего жалованья мне не пристало ездить в Галле. Так что сожалею, что столь несомненные увещевания коллегии имели весьма сомнительный исход, и добавлю еще вот что: получи я в Галле столь же хорошее жалованье, как здесь в Веймаре, неужели же я не предпочел бы тамошнюю службу здешней? Вы как юрист лучше всего можете об этом судить, и да дозволено мне будет просить, чтоб Вы довели эти оправдания мои до сведения высокочтимой коллегии, — остаюсь Вашего высокоблагородия покорнейший слуга Йог. Себ. Бах, концертмейстер и придворный органист».

Это последнее письмо вполне устроило магистрат. Schein-Bewerbung, ну с кем не бывает!

На душе остался неприятный осадок. Но более всего Баха печалила невозможность играть более на галльском органе. Кто же теперь позовет его в Галле после таких номеров?

Мария Барбара родила Филиппа Эммануэля. Счастливому отцу стало не до праздных размышлений. Жизнь текла своим чередом, обязанностей прибавилось. Хлеб вице-капельмейстера приходилось честно отрабатывать. Только редко-редко перед сном в ушах композитора звучали гармонии величественного инструмента из города Галле.

Спустя два года, весной 1716 года, оттуда пришло письмо. Члены магистрата, как ни в чем не бывало, приглашали господина Баха на заключительную экспертизу. Работы органных строителей полностью закончились. 3 мая планировалось торжественное открытие органа.

Силами церковного совета из этого события сделали настоящий праздник. Приехали депутаты из имперских городов, различные уважаемые музыканты. В их честь устроили званый обед, который обошелся совету в 11 талеров 12 грошей, не считая расходов на прислугу. Это составляло средний годовой доход рядового церковного хориста. Выпивка к обеду стоила и того больше — 15 талеров 14 грошей.

Сохранилось даже меню сего празднества. Угощали ветчиной копченой, сосисками со шпинатом, салатом весенним, пирожками, бараниной, щукой, а также горячей спаржей, вареным горохом, тыквой и молодым картофелем, что весьма странно для начала мая, но документ есть документ. На десерт подавали засахаренные лимонные дольки и вишневое варенье.

Однако большинству приглашенных праздник запомнился не обилием яств, а торжественным богослужением, на котором господин Бах уселся за свой любимый орган и исполнил на нем множество «несравненных вещей», как говорили те, кто имел счастье их услышать.

Больше композитор связи с полюбившимся городом не терял. Она длилась ровно три десятилетия и завершилась достойным союзом. В 1746 году старший и любимый сын композитора — Вильгельм Фридеман, безо всякого испытания, а только из уважения к его отцу, занял почетный пост в галльской Liebfrauenkirche и даже остался в истории под именем «галльского» Баха.

В том же 1713 году, когда началась история с галльским органом, высокородный работодатель Баха был приглашен на юбилей своего соседа — герцога Кристиана Саксен-Вейсенфельского [14] .

У царственных особ точно так же, как и у простых людей, может возникнуть проблема: что подарить юбиляру? Немолодой и набожный герцог Веймарский терпеть не может тратиться на роскошь, но нельзя же ударить в грязь лицом перед соседом. Правитель Веймара нашел достойный выход. Он заказал своему, тогда еще только гофорганисту Баху «Охотничью» кантату — ведь в качестве праздничного развлечения герцог Вейсенфельский заявил зимнюю охоту.

Иоганн Себастьян никогда прежде не писал светских кантат. Ну и что с того? Он ведь не делил музыку на духовную и светскую, считая, что вся она — от Бога и для Бога. Кантата получилась чудо как хороша, ее темы хозяйственный композитор потом не раз использовал в других сочинениях. Текст произведения состряпал Соломон Франк, сентиментальный поэт-пиетист и секретарь консистории. По сюжету кантаты высокородного именинника прямо на охоте поздравляют античные боги — Диана, Пан и другие.