— Все что угодно, начиная с колб и пробирок и кончая старым спортивным инвентарем. Но главным образом он используется для хранения костюмов и декораций.

— Декораций?

— Да. Дело в том, что школа ежегодно устраивает представление для друзей школы и окрестных жителей. Обычно играется «Гилберт и Салливан». Эти представления — своеобразная акция благодарности спонсорам и добрым соседям, а также возможность показать кому следует, что сценическому искусству в школе тоже уделяется внимание. Кстати, очередное представление состоится на следующей неделе.

Доминик кивнул, как мне показалось, с трудом удерживаясь, чтобы не рассмеяться. Если бы не убийство Мэри, он не отказал бы себе в удовольствии повеселиться. По-видимому, многое в этом пансионе исключительно для девочек, и тем более из богатых семей, представлялось ему весьма забавным.

— Впереди три напряженные недели, — сказал он. — Спектакль, родительский уик-энд и парусные гонки.

Мы находились на полпути к Главному Корпусу, когда Доминик остановился и, кивнув в ту сторону, сказал:

— Я хочу обследовать его, миссис Барлоу. И доскональнейшим образом.

— Но разве вы до сих пор не обследовали его? — удивилась я. Он улыбнулся.

— Конечно, обследовал. Но не в сопровождении самой очаровательной выпускницы школы.

Подобное его заявление было для меня полной неожиданностью, и пока я думала, как мне следует на него реагировать, он продолжал:

— Я хочу, чтобы мы обошли помещение за помещением, а вы рассказали бы мне все, что вам известно о них, — для чего они служат и чем примечательны.

Мы продолжали свой путь. Молча. И вдруг что-то всколыхнулось во мне — я ощутила присутствие мужчины, а не просто полицейского. Перед парадным входом Главного Корпуса он снова остановился и, указав на плотную стену деревьев за теннисными кортами, сказал:

— Насколько я понимаю, это птичий заповедник какого-то частного лица?

— Да. Он принадлежит мистеру Рендолфу Балюстроду.

— Тому самому адвокату?

— Да. — Я описала внешность Балюстрода. Мне довелось лицезреть этого господина лично один-единственный раз, но фотографии его я постоянно встречала в газетах. Внушительного вида лысеющий человек лет семидесяти, со старомодными, длинными, свисающими вниз, как у моржа, усами и красной физиономией. Любитель выпить. Славится красноречием и беспричинными вспышками гнева.

— Ну, а что вы можете сказать о птицах?

Это был праздный вопрос, никак не связанный с расследованием преступления, но он пробудил во мне воспоминания.

— Ничего примечательного, — сказала я. — Обыкновенный лес и певчие птицы, которые встречаются повсюду в Мэриленде: дятлы, зяблики, дрозды, иволги, танагры. Ну и все виды водоплавающих птиц, разумеется. Дикие утки и гуси, а нередко и белые и голубые цапли. Половина территории заповедника занята либо болотами, либо солеными топями.

— Вы прекрасно разбираетесь в птицах, — заметил Доминик.

— Мой отец был орнитологом-любителем.

— Интересно. — А потом вдруг: — Должно быть, у школы имеется договоренность с Балюстродом об использовании его владений для изучения природы и тому подобное, или я ошибаюсь?

Я рассмеялась:

— Как раз наоборот. Воспитанницы и ступить туда не имеют права.

Доминик был искренне удивлен.

— Неужели? Это почему же?

Я пожала плечами.

— Спросите самого мистера Балюстрода. Он дважды предъявлял школе иск в судебном порядке за незаконное вторжение девочек в его владения.

— И тем не менее кое-кто отваживается на это?

— Я думаю, лейтенант, — ответила я с улыбкой, — что за время учебы в школе почти все, хотя бы однажды, побывали там.

Стоя сейчас у парадного входа Главного Корпуса, я живо вспомнила, словно это было только вчера, как однажды, ранним воскресным утром, отправилась в птичий заповедник с вполне определенной целью. Я прослышала, что там, в центре владений мистера Балюстрода, у водоема, гнездится пара орлов, и надеялась при очередной поездке домой рассказать о них отцу. Улизнув тайком из кампуса, я вступила в мрачный первозданный мир, в девственный лес, которого лишь изредка касался топор человека, а может, и вообще не касался. Вековые дубы, американский каштан, гигантские тюльпановые деревья, березы, черный эвкалипт, красный клен, карликовые сосны и встречающиеся на каждом шагу ямы, наполненные мутной водой. Ни на минуту не забывая о смертельно опасных моккасиновых змеях, которых, как я знала, там великое множество, я осторожно пробиралась по узкой тропинке, проложенной многими поколениями воспитанниц «Брайдз Холла» в густых зарослях папоротника, вереска и лавра. Я вспомнила, как замерло у меня сердце, когда вспугнутый мною молодой олененок выскочил из своего дневного убежища и стремглав помчался прочь.

Мои воспоминания прервал голос Доминика, спрашивавшего, есть ли у Балюстрода здесь дом.

— Нет, — сказала я. — Но у среднего пруда имеется газебо, и довольно большое.

В тот день, много лет назад, я неожиданно для себя оказалась возле газебо, ступив на окружавшую его лужайку. Я тотчас же бросилась назад, в заросли деревьев, опасаясь быть замеченной кем-то, кто может оказаться там, — если не самим великаном Балюстродом, то какой-нибудь старшеклассницей, что представлялось мне еще более страшным. Газебо частенько служило местом тайных свиданий старшеклассниц с дружками из школы Святого Хьюберта во время танцевальных вечеров или когда юнцу удавалось изловчиться и наведаться сюда по пути в Вашингтон или Балтимор, испросив под каким-нибудь благовидным предлогом разрешение провести уик-энд дома.