– Привет! – сказала я.

– Алло? – сказал он.

– Привет!! – сказала я уже громче.

– Алло? – повторил он.

– Привет!!! – Я уже кричала.

– Алло? – повторил он еще раз и отключился.

Он, наверное, оглох в этих Штатах, подумала я, набирая номер еще раз. Сцена «Я тебя слышу, ты меня – нет» повторилась. Я решила отказаться от третьей попытки. Теперь я по крайней мере знала, что он жив и здоров. Значит, он просто не хочет мне звонить. Прекрасно. Как я должна это понимать? Ждать его дальше, как и обещала? Но когда я это обещала, все было иначе. Может, это проверка на прочность? Испытание, посланное мне Эдвардом Эндрюсом?

По щекам заструились слезы. И чего ради было все это ожидание? А может, он все-таки вернется... Я надела длинную юбку и отправилась в ближайшую церковь. Там я, казалось, провела целую вечность, стоя у иконы с Богородицей и молясь о том, чтобы она вернула мне мою любовь и силы жить дальше.

Еще через месяц я поняла, что даже Богородица не в силах вернуть мне Эда, потерявшего слух в далекой Америке. Мне было больно с этим смириться, и я до конца не могла поверить, что он больше не вернется ко мне, ведь он мне так ничего и не написал. Со времени его отъезда я в общей сложности отправила ему около сорока писем. Все они остались без ответа.

Мне было стыдно смотреть в глаза подругам. Как они оказались правы! Даже Ольчик, которую я всю жизнь считала ребенком... Линка как попугай повторяла одну и ту же фразу: «Я всегда тебе говорила: твой Эдик – врун, болтун и хохотун». Да уж, смеялся он действительно много, но вот то, что он врун, я поняла только сейчас.

Вот уж не думала, что мне придется похоронить любовь во второй раз... Как же несправедлива жизнь!

Я чувствовала себя одиноко. Ольчик была очень далеко, а Линка уехала с мужем в дом отдыха по путевке, которую ему дали на работе.

Иногда мне казалось, что я почти забыла Эда, что мысли о нем посещают меня все реже и реже, но потом я понимала, что ошиблась. Любовь похожа на перелом ноги. Сначала лежишь в больнице в гипсе и чувствуешь жуткую боль. Потом вроде становится легче. Потом кость заживает, срастается. Но если ты неудачно наступишь на когда-то сломанную ногу или, еще хуже, подвернешь ее, боль вернется с удвоенной силой. И будет мучить тебя при каждом шаге. Именно это происходило со мной в то время.

Я почти никуда не выходила. Не было сил даже заглянуть в церковь. Я думала: если Бог так жесток, зачем в него верить? Я сидела дома, упивалась своим горем и писала стихи. В стол. Все они, само собой, посвящались Эду, хотя он был явно недостоин того, чтобы что-то ему посвящать. Но я посвящала.

Про ангелов я попала в яблочко. Мы ведь такие святые, такие добренькие, но как мы умеем делать больно другим! Мне так хотелось отправить свое лирическое произведение Эду, но, во-первых, я дала себе слово, что больше не напишу ему ни одного письма, а во-вторых, он не понимал по-русски, а переводить стихи на английский я не умею.

Меня поглотило чувство разочарования. Я поняла, что все эти месяцы жила одним-единственным днем. Днем воспоминаний. Хотя по Уильямсу, которого я уважала все больше и больше, вся жизнь есть воспоминание, за исключением настоящего момента. Но и он проходит так быстро, что ты едва успеваешь его заметить. Печально. но это именно так и есть. Но по крайней мере в нашей власти сделать этот настоящий момент приятным, а не тешить себя иллюзиями. И в нашей власти взять себя в руки и найти счастье. Отчаяние – самый большой грех. Видит Бог, я старалась не падать духом, но мне далеко не всегда удавалось сохранять самообладание.

Как-то в момент слабости я позвонила Саше и начала вопить в трубку:

– Он меня бросил! Он пропал!

– Кто? Эдик? – удивился Саша. – Хочешь, чтобы я приехал?

– А ты можешь? – недоверчиво спросила я, всхлипывая.

– Не вопрос, конечно, могу, – ответил он.

Через полчаса он, безумно красивый и одетый с иголочки, уже стоял у меня на пороге. Не знаю, как ему удалось так быстро добраться, учитывая тот факт, что был час пик. С собой он принес бутылку шампанского.

– А это зачем? – спросила я.

– Отпраздновать твое освобождение от религиозной зависимости.

Вертя в руках запотевший бокал, я выложила ему все. Рассказала о том, как Эд пропал непонятно почему, о том, как я страдала и писала ему письма, и о том, что я до сих пор не могу прийти в себя после такой ураганной «любви».

– Ну что ж, твой Эдик оказался мыльным пузырем. Вроде весь такой красивый и блестящий, а внутри пустота, – заключил Саша.

Мы еще немного посидели, он увещевал меня, что мне надо начать жизнь заново. Я молча кивала. Потом он сказал, что Надя будет волноваться, если он придет поздно, и поэтому он должен идти. Мне не хотелось его отпускать и оставаться одной в квартире, наполненной тоской и одиночеством.

– Я была не права, – сказала я, когда он уже стоял в дверях.

– В чем? – спросил он и пристально посмотрел на меня.

– В том, что тогда не дала тебе шанса. Прости меня. И я говорю это не потому, что просто не хочу оставаться одна, а потому что сейчас я действительно поняла, что такое любовь.

Он приподнял мой подбородок, посмотрел мне в глаза, а потом прикоснулся губами к моим губам.

– Нет, это ты меня прости... Что я не могу остаться.

И он уже спускался вниз по лестнице, спеша к другой женщине. А я провожала его взглядом, стоя в дверях. Одна.