— Это дело рук Хафисты, а не моих, комендант. Исцелить его значило бы посягнуть на его веру, а он дорожит ею больше, чем глазами. И даже если бы я могла вернуть ему зрение и унять его боль, он бы опять выцарапал себе глаза, стоило бы тебе отвернуться.

В ее словах была странная логика. Кариенский жрец и вправду предпочел бы страдать и умереть, чем признать существование харшини и бога врачевания. Тарджа не сомневался, что она может исцелить его, — он видел, на что способны харшини. Но он не сомневался и в том, что она права, утверждая, что этот бедняга снова сотворит что-нибудь с собой, едва они оставят его в покое. Несчастные создания эти жрецы. Чем скорее Р'шейл придумает, как разобраться с Хафистой, тем лучше.

— Отправьте его в лазарет, — приказал Тарджа, поднимаясь на ноги и предоставляя двум охранникам поднять сопротивляющегося завывающего жреца.

Тарджа окинул взглядом прочих жрецов, которых отчаянные действия их собрата повергли в ошеломленное молчание. Казалось, они все почли бы за честь сделать то же, только не хватало смелости. «Сколькие из них помышляли о том же самом?» Пострадать за Хафисту для этих людей было не просто отвлеченной идеей — они считали это своей служебной обязанностью. Этому надо было положить конец. Сейчас же.

— Следующий из вас, кто попытается изувечить себя, — громко объявил он, — будет отправлен для лечения к харшини. И его не отпустят, пока он не отречется от Хафисты и не присягнет на верность первичным богам.

Шананара удивленно посмотрела на него, но, осознав, что значит для жрецов такая угроза, согласно кивнула.

— Интересно, что еще они выкинут? — вопросил Гарет, безрезультатно стряхивая белую пыль с куртки.

— Угроза Тарджи должна звучать очень серьезно для этих людей, комендант. Они теперь будут беречься каждого синяка, лишь бы до них не дотронулся кто-нибудь из моих людей.

Гарет холодно посмотрел на нее и окинул взором зал.

— Восстановление облика дортуаров вы проводили так же неряшливо?

— Там мы были аккуратнее.

— А это что за дурацкая штуковина? — спросил он, указывая на кристалл, украшающий открывшийся теперь подиум.

— Это Всевидящий Кристалл.

Гарет оставил безнадежные попытки очистить куртку и посмотрел на кристалл осмысленным взглядом.

— Мне казалось, что он должен быть в Гринхарборе.

— В Гринхарборе тоже есть камень. А этот всегда стоял здесь.

— Зачем он нужен?

— Помимо всего прочего, он проводит в мир силу богов.

Гарет молча переварил это сообщение и посмотрел на жрецов.

— Мне кажется, лучше забрать их отсюда. Я их переведу в малый зал. — Искоса посмотрев на Шананару, он добавил бесстрастно: — Если, конечно, вы не собираетесь делать то же самое со всеми зданиями, в которые будете входить, ваше величество?

— Я больше не буду беспокоить ваших пленников, комендант, — заверила его она.

Казалось, Гарет не слишком поверил ее словам, но вслух ничего не высказал. Он посмотрел на Тарджу и покачал головой.

— Тарджа, они здесь и дня еще не провели.

— Я все приведу в порядок, — пообещал Тарджа, сам не слишком веря своим словам.

— Ну что ж, ты можешь для начала организовать харшини, чтобы они привели в порядок этот разгром. В конце концов, это она его учинила, — недружелюбно кивнув в направлении Шананары, Гарет Уорнер отправился организовывать вывод кариенских жрецов из главного зала.

— Извини, Тарджа, — сказала Шананара, когда Гарет отошел от них. — Я хотела помочь, утихомирив Цитадель.

Харшини неспособны врать — по крайней мере так утверждают легенды, но он не был уверен, что она не кривит душой слегка. Не могла она не предвидеть, как подействует на жрецов демонстрация ее силы. А может быть, она и вправду этого не понимала. Если она не приемлет даже мыслей о ярости, как может она вообразить человека, по своей воле вырывающего себе глаза?

— Что сделано, то сделано. По крайней мере тряска прекратилась.

— Это потому, что Цитадель наконец проснулась.

— А что, это может создать дополнительные проблемы?

Внезапно она улыбнулась.

— Посмотри сам.

Взяв за руку, она подвела его к дверям. Он заметил, что бронзовые пластины, которыми они были обшиты, упали, и выяснилось, что двери покрыты затейливой резьбой, линии которой, причудливо извиваясь и перетекая друг в друга, образовывали сложный рисунок.

Они вышли из зала и оказались на заполненной людьми улице. Солнце уже село, но было светло как днем. Вот уже два столетия стены Цитадели каждые сутки освещались днем и погружались в темноту ночью, но сейчас, хотя время было уже позднее, они горели ярким светом. Каждый дом, на какой ни посмотри, сиял в ночи огнем.