Последнее вызвало у мамы острый приступ скептицизма.
– Что-то ты загибаешь, - с сомнением сказала она, - если он красавец, зачем же он тогда отличник?
– Даже через стену было слышно, как оскорбился дядя.
– Ну, хорошо, - произнес он после секундной паузы, - раз так, больше я ничего не расскажу, и не просите.

Но хватило его ненадолго. Спустя пять минут он как бы невзначай забрел в гостиную, где я тихонечко сидела на диване, делая вид, что читаю… и хвалебная песнь о вундеркинде полилась, ничем не сдерживаемая, сызнова. Увы, чем дольше я внимала ей, тем грустнее мне становилось, и виной тому был отнюдь не «чудо-ребенок» с его удивительными достоинствами.

Он что - забыл, с кем разговаривает?..
– изумленно думала я, вполуха слушая восторженный дядин бред. Похоже, да, забыл - иначе не осмелился бы мозолить мне уши описаниями «потрясающей внешности» пасынка.
– Красавчик!
– говорил он с придыханием, - просто красавчик!.. Девочки толпами бегают!.. Черненький такой, прямо демоненок; брови вразлет, а глазищи под ними - во!.. Огромные!.. (Что-то у наших будущих родственников все было «огромным»!). Черты лица…

– Они что - цыгане?!
– с ужасом спросил отец, появляясь в дверях гостиной. Да нет же, скорее - грузинские князья. Вы бы видели этого мальчика! Тонкие, аристократические черты лица, точеный нос…

Тут меня охватил нервный хохот, и я убежала в спальню, чтобы не слышать дядиных разглагольствований. Смеялась я по двум причинам. Первая: у моего деда Ильи в Воронеже есть токарный станок, на котором он любит вытачивать шахматные фигурки; «точеный» нос в форме коня или пешки представлялся мне сомнительным украшением. Вторая и главная: повидимому, дядя Ося и впрямь настолько ошалел от свалившегося на него счастья, что забыл о моей беде напрочь… Не скажу, чтобы мой смех был очень веселым: кажется, именно тогда я впервые по-настоящему осознала свою ущербность - и долго еще рыдала, уткнувшись лицом в подушку.

Спустя неделю (почти все скромные дядины пожитки успели за это время незаметно уплыть из дому, оставив зияющие пустоты на полках и полочках) Оскар Ильич огорошил нас известием, что его новая семья вполне созрела для смотрин и вот-вот нагрянет к нам с визитом вежливости. Это вызвало легкую панику - каждый втайне боялся, что будущие родственники, увидев нас, испугаются и передумают. Но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Окинув квартиру цепким взглядом опытного стратега, мама объявила генеральную уборку, и всю неделю мы, ужасаясь мысли не угодить благодетелям, вкалывали, как волы.

Наконец, долгожданный день наступил. К встрече гостей мы начали готовиться с самого утра: отца прогнали в спальню, чтоб не мешал, а сами занялись по хозяйству. Салатики и прочая снедь уже дожидались своего часа в холодильнике, оставалось только разложить их по тарелкам да украсить забавными аксессуарами - мухомор, ловко сработанный из яйца и половинки помидора, усыпанной точками майонеза, морковные звездочки и проч. Сервировав стол почти по-ресторанному, приступили к созиданию собственного облика. Я сняла с «плечиков» свое лучшее, нарядное платье - синее, облегающее, с блестками; мама заставила меня распустить волосы, обычно туго забранные в хвостик, собственноручно уложила их щипцами и накрасила мне ресницы:

– Ну, ты у меня прямо дама, - сказала она с гордостью.
– Пойди-ка, посмотрись в зеркало! Ну как, нравишься себе?..

Сама она тоже, по ее выражению, «примарафетилась»: черный шелковый брючный костюм, шею украшают голубые стеклянные бусы, в макияже преобладает жемчужно-серый оттенок… Два с лишним часа, оставшиеся до прихода гостей, показались нам тягучей и вязкой субстанцией, в которой медленно растворялось любимое мамино «телемыло». Наконец, в прихожей раздался отчаянный трезвон – и мама, с бешеными глазами метнувшись к зеркалу и несколько раз ткнув расставленными пальцами в свою «вертикальную химию», побежала открывать, неумело крестясь на ходу. Секунду спустя квартиру огласили ликующие вопли дяди Оси: - Мы идем! Мы идем!!
– и с лестницы послышались далекие, гулкие голоса. Не в силах побороть разбирающего меня жгучего любопытства, я тоже спрыгнула с тахты и выскочила в прихожую.

Там меня ждало потрясающее зрелище… Сквозь дверной проем старательно протискивалось нечто огромное, меховое и грандиозное. Забежавший вперед Оскар Ильич так и пританцовывал от нетерпения, силясь хоть как-нибудь помочь странному существу и суетливо выхватывая у него то сумочку, то перчатки (одну он уронил!), то пышную, громоздкую кроличью шапку. Чуть ближе ко мне мама, такая трогательная и худенькая в своем черном шелковом костюмчике, неуверенно улыбалась и боязливо жалась к стене - весьма, надо сказать, предусмотрительно, ибо в следующий миг смущенно смеющийся меховой колосс, чьи усилия, наконец, увенчались успехом, заполнил всю прихожую целиком:

– Захира Бадриевна, - густо, с юмористической ноткой в голосе представился он (то есть она, конечно!), - можно просто Зара. А это мой Игорек…

Тут произошла небольшая заминка: не рассчитавшая своих габаритов веселая гостья несколько секунд безуспешно пыталась извернуться таким образом, чтобы пропустить вперед себя «Игорька», застрявшего, видимо, где-то сзади; подвигала локтями, оглянулась вправо, влево, рассмеялась, махнула рукой - и, деликатно потопав ногами о половик (мама, в панике: «Только не смейте разуваться, Зарочка!.. Не смейте разуваться!..»), втиснулась в проем кухни, позволив нам, наконец, увидеть воочию того, о ком мы все эти дни слышали так много интересного.