— Он — лучший военачальник во всем войске фараона, — сказал Джедефор. — Люди не могут понять, отчего он не возвращается в войско. Они упросили меня прийти сюда и спросить у него. Хоремхеб суров и безрадостен, и его не будут любить так, как любят Нахтмина.

Мне снова вспомнился отцовский вопрос — «ты ему доверяешь?» — и я посмотрела туда, где Нахтмин обучал солдат моей сестры. Под кожей его переливались крепкие мускулы, а лоб был весь в поту. Я улыбнулась.

— Им придется довольствоваться сознанием того, что он делает из их мальчишек мужчин.

— Но чем вы занимаетесь, раз ты не при дворе, а он не воюет?

Я рассмеялась — с такой серьезностью прозвучал этот вопрос.

— Просто живем, — ответила я. — И когда-нибудь Нахтмин обучит наших сыновей искусству писцов или солдатскому делу.

Джедефор посмотрел на меня как-то странно:

— Сыновей?

— Есть еще Тут, — резким тоном напомнила я.

Мы посмотрели на другую сторону сада, туда, где мальчики ползали в тени старой акации. Хеквет присматривала за ними.

— Сын Кийи, — произнес Джедефор, потом добавил: — И возможный царевич Египта.

— Нет! — отрезала я. — Он вырастет здесь, вдалеке от двора. Следующим фараоном станет Меритатон, а после нее — Анхесенамон.

Я понимала, что он хочет сказать. Что Египту требуется царевич, что так было всегда и будет впредь. Но вместо этого Джедефор просто сказал:

— Ты, должно быть, слышала, что предложили жрецам Атона?

— Что им дали две недели, чтобы сменить их одеяния на облачение жрецов Амона?

— Да. И некоторые отказались.

Я была потрясена.

— Но они не могут отказаться. Им некуда идти!

— Есть — в дома последователей Атона. Их много, госпожа. Детей, никогда не знавших Амона, и ревностных верующих, покинувших Амарну лишь после того, как их дома были сожжены. От них можно ждать неприятностей.

Тем вечером я вошла в Зал книг во дворце, и молодой писец провел меня к отцу. Отец сидел спиной ко мне. В руке у него была связка папирусов в кожаном переплете.

— Отец!

— Мутноджмет? — Отец обернулся. — Мне так и показалось, что я слышал твой голос.

— Что ты делаешь?

Отец положил папирусы и вздохнул.

— Изучаю карты Ассирии.

— Что, семи тронов оказалось недостаточно?

— Недостаточно. Ассирийцы заключили союз с хеттами.

Я вздохнула.

— Эхнатон причинил великий вред. Почему Нефертити допустила это?

— Твоя сестра делала больше, чем ты осознаешь. Она отвлекала его, пока мы с твоей тетей занимались делами Египта. Она забирала золото у храма Атона, чтобы мы могли кормить войско и платить чужеземным царям, дабы те оставались нашими союзниками. Верность стоит дорого.

— Эхнатон не платил войску?

— Нет. — Отец многозначительно посмотрел на меня. — Платила Нефертити.

Мы помолчали.

— А как ей удавалось скрывать это золото? — спросила я.

— Она маскировала его под работы в честь Атона. А ведь это была не какая-нибудь пригоршня медных дебенов. Это были полные сундуки золота.

— А что же теперь будет с жрецами Атона? Один солдат сказал мне, что они будут причинять неприятности Нефертити.

— Если она будет продолжать встречаться с ними.

— Она встречается с ними наедине?!

Я воскликнула это слишком громко, и мой голос эхом отразился от стен Пер-Меджата.

— И вопреки моему совету.

Но отец не стал просить меня пытаться переубедить ее. Нефертити уже двадцать семь лет. Она — взрослая женщина, и она — царь.

— Но почему она встречается с ними?

— Почему? — Отец тяжело вздохнул. — Я не знаю, почему. Возможно, потому, что ей кажется, что она в долгу перед ними.

— В каком долгу? Они убивают жрецов Амона! Возможно, она надеется положить этому конец? — предположила я.

— Конец борьбе? Она не кончится никогда. Они верят, что Атон — бог Египта, а народ верит в силу Амона.

Я прислонилась к стене.

— Так значит, война будет всегда.

— Всегда. Так что радуйся, что у тебя есть твой тихий садик. Возможно, мы с матерью найдем там пристанище, когда бремя государственных забот сделается слишком тяжелым.

— Таким, как теперь?